Безальтернатива

Если попробовать объяснить, почему финалисты романного состязания «Альтерлита» вышли на ристалище неподготовленными, придётся сгруппировать те форумные, сетевые тексты, которые год за годом соревнуются в своих пороках.

В самом низу находятся рукописи, подражающие внешним, как правило иностранным образцам. Это колониальное письмо, копирующее глобалистские обстоятельства, наименования, клир. В нём очень мало самостоятельного, зато много инстинктивного, благоговеющего.

Таковы работы «Ад невинных», «Тёплый ветер Сианы», «Игроки».

Тексты начинаются удивительно схоже: читателя, как прикованного Прометея, расклёвывает стая малознакомых имён. Особенно отличился фантастический роман «Тёплый ветер Сианы»: Дейкос, Антарес, Харакас, сианский, петрианский, хубанский (это от кубанский?), Батрейя, Сонм… так вообще-то невежливо! Не отстаёт и «Ад Невинных», хотя Альберты, Сэмы, Беллы и Бобы внушают больше доверия, чем подозрительные хубанцы. Не щадят русского патриота «Игроки», где тоже есть Джеймсы и Сэмы, зато сразу находится и Эстебан. Когда шовинистические аргументы стали литературоведческими? На самом деле — всегда, так как увлечённость чужим контекстом чаще всего указывает на неспособность осознать свой, зависимость от постороннего и почти всегда незнакомого пребывания. По странному стечению обстоятельств именно эти три текста больше всего похожи на пластилин, которым попытались залепить глазок читателю. И спасибо, что только глазок! Всё-таки хубаноиды…

Так, «Ад невинных» сшит из разных нарративных кусков: искусствоведческой линией современного Нью-Йорка он напоминает «Тени в раю» Ремарка; психотерапевтическим чистилищем — полу-Кастанеду, полу-Паланика и, к сожалению, полу-Коэльо, ассиметричного кадавра из трёх частей. Сверху приторочена портретная мистика Уайльда. Подобное сожительство сам автор вполне точно характеризует как «спаривание богомола с ватрушкой», но мы всё-таки за традиционные ценности. «Тёплый ветер Сианы» притворяется социальной фантастикой ровно до того момента, когда на сцене появляется эксцентричный богач из расы сианцев — смуглый, мускулистый, высокий, с правильными чертами лица. Вот так бы сразу! Ясно же, что сиротка-Зоя просто хочет, чтобы сильные руки брали за подбородок и прожимали лордоз. Кто может осудить за такое? Технологии в романе неотличимы от магии и потому толком не объясняются. Киборги могут менять пол? Интересно было бы узнать, как учёные смогли победить эти несносные хромосомы, но узнаем мы только то, каково жить в особняке, хозяин которого держит гостью в отношениях любовь-ненависть. В «Игроках» на Россию смотрят глазами иностранца, что, пожалуй, стоило бы запретить на законодательном уровне, так как американцам приписываются те задорновские стереотипы, от которых стыдно, как всегда, нам. Надежда мелькнула, когда Джеймс взглянул на русского европейца, Олега, но завизировать явление у него не получилось. Это лишь затянутый текст о бетторе, который беспощадно играет с девушками. Роман о ставках на бейсбол — вот чего не хватало русской литературе, но наконец-то мы спасены. Опять же, отсылка на Достоевского! Это нужно ценить. Ещё в тексте постоянно уточняется, что экосистема «Meta» признана в России экстремистской. Тоже важно, ведь иначе роман могли запретить.

Второй, более высокий уровень — иронично-анекдотичная проза, профессиональная хохма. Из их числа «Валюторея» и «Двое в небе».

Стоит уточнить, что хохмят почти все финалисты. Не так уж важно, кому именно принадлежат шуточки вроде: «Наверное, жанр детектива придумали аутисты, пока у них не было 1С и С++»; «Мы из разных слоёв общественного пирога. Она — взбитые сливки, я подгоревший корж в самом низу»; «Однажды зимой Афоня Холмс и Бобик Ватсон шли по запутанному заячьему следу…» Всё-таки тексты отобраны в схожем фрейме, но некоторые работы считают скоморошничество своим призванием.

«Двое в небе» сделаны под Булгакова, под Зощенко, одесситов, вообще под литературу тех лет, но, конечно, с неизбежной просадкой, которая чувствуется тем больше, чем сильнее раскручивается этот бойкий текст. Повесть пытается рассмешить, и это удаётся, когда она действует от ума. Но шутки вроде «Хижины дяди Томского» редки, в основном читателя развлекает тёщин юморок в духе «Уральских пельменей»: «Алконост я только по праздникам». Это может найти понимание, ведь пьёт же кто-то водку с названием «Водка», но слушать пролетарские каламбуры старшего Карлсона не хочется даже в кумаче 1935 года. Довольно пошло, во многом карикатурно, безусловно вторично, хотя производность в данном случае вполне осознанна. Позволяет ли она иначе взглянуть на знакомый сюжет? Пожалуй, да. Но чекиста-насильника к следствию лучше было не привлекать. Чуть больше серьёзности, чуть больше правдоподобности, и фантасмагория стала бы на шаг ближе к своим образцам.

Фёдор Чистяков из группы «Ноль» певуче предполагал, что если бы из задницы сыпались деньги, то логично было бы ездить в такси без штанов. В повести «Валюторея» есть похожая сцена: главный герой, К.А. Кашкин, гадит настоящими деньгами, и непонятно, может ли он, как антилопа в мультике, перестать? Написано живо, хотя и высокопарно, будто провинциальную газету с анекдотами доверили составлять декаденту. Письмо строится на повторениях, их петли стягивают историю, и если для отдельных ситуаций это работает, то в качестве основного приёма всё затягивается вокруг горла. Одинокие женщины за тридцать пять, алкоголики и участковые — среди маленьких людей на окраине разыграется драма, которая вновь напомнит о вечном. В доказательство повесть переключится на императорский Рим, и некоторое время гадаешь, к чему этот мрамор, а потом вдруг осознаёшь — ба, так ведь Титу опять дадут занюхнуть! Неплохая попытка покинуть фельетон. Возможно, удачная.

Третья группа — это эрудированная литература обо всём, слова и только слова. По счастью, «Верёвка» здесь только одна.

Роман напоминает начитанного попутчика, от болтовни которого пытаешься избавиться переключением темы, но эта сволочь может одинаково поддерживать разговор о творчестве Миядзаки, поведении бонобо, ремесле рекламщика, числе Данбара, о советских антропологах, ФСБ, криптохроме, об искусственном интеллекте… Как при слишком богато сервированном столе, долго не понимаешь, как же выглядит главное блюдо, где заливное или хотя бы борщ, а потом врубаешься, что главного-то в романе нет, хотя там и присутствует галстук, похожий «на раздавленный член коня». Избирая довольно специфическую тему — этнографическую тайну верёвочных фигур — не нужно душить ею читателя. Довольно натужный текст, в интеллектуальном плане жонглирующий байками начала десятых годов. Как если бы напечатали чей-то не самый популярный ЖЖ.

Последняя группа занимается жанровой отработкой. Сюда относятся «Рай и Пат», «Его снежинка, пятая справа», «Погружение», «Пастух Земли».

Хорошо, что «Его Снежинка, пятая справа» не притворяется чем-то кроме истории любви между наёмником и балериной, довольно скоро выбивая бинго женского любовного романа:

Я рванулась встать, но сильная рука надавила на плечо и опустила меня обратно на что-то мягкое.

— Тише, тише, девочка. — На мою кисть опустились горячие пальцы — там где пульс.

Я повернула голову на голос и увидела то самое лицо из темноты — универсального солдата. Огромного, широкоплечего терминатора в распахнутой куртке поверх темной рубашки. Он сидел, нависая надо мной.

Похитивший наивную девочку серый волк будет приручён, а ещё одна красная шапочка чуть-чуть прикушена в объятиях зверя. Плохо что ли? Хорошо! Гораздо лучше, чем турецкие сериалы смотреть. Главное не принимать в расчёт, что это сугубо коммерческая проза, озаботившаяся прописать лишь балетные страсти. Для людской правдоподобности уже не хватило, да и нужно ли это, когда он мрачно так нависает, а она сжимается в трепещущий ком?

В качестве топлива «Погружение» тоже использует переработанное сырьё. Это вновь о перевале Дятлова, из-за чего текст, при всех фантастических расширениях, напоминает фанфик. Как говорится: «И тут погода начала портиться…» Идея параллельных реальностей по умолчанию не очень интересна, и её не получается взбодрить ловлей вариантов из будущего. Судьба или свобода воли? Оправданы ли жертвы ради познания? Вопросы, конечно, вечные, но только когда задаются на свежем, искрящем ещё материале. А в этом приятно написанном тексте они подобраны под исполнительных персонажей (Кретов — само благородство). Чтобы такой текст заиграл, необходимо рисковать, сходить с тропы. Это чувствуется и в письме, которое выбирает удобную, неопасную стилистику. Пока что это лишь добротная реконструкция уже известного сюжета. Зато не развалился СССР.

«Рай и Пат» сразу же признаётся в том, что это будет обычная история про любовь. Но — нет, не обычная. Это хорошая история про любовь, которая поначалу кажется экспатным детективом о пропаже любимой, но совсем скоро оборачивается мифологическим странствием аж к самому Коциту. Начинается текст косноязычно, но затем расхаживается в довольно замысловатое путешествие, наполненное туристическим колоритом и античными симпозиумами. Вовремя сменится подозреваемый, герой ошизеет, ящее превратится в сон, и читателю будет предложено понаблюдать за тем выбором, который уже ничего не изменит. Текст много раз пытался выйти в метафизику, но ему это, пожалуй, не удалось в силу профессиональности, даже мастеровитости, когда излишняя отделка договаривала то, что должно было быть ясным без приёма и слов. Только вот в пещере… под сводом, где Каин убил Авеля… там славно было, что пещера вскрикнула.

Остросюжетно, умело, отнюдь не глупо, но в то же время на одном только навыке, без прозрений — неправильно требовать от книги откровений, хотя при таком замахе всё же хотелось. Возможно, стоило сделать текст чуть более анархистским и куда менее стройным. Раскрыть в нём створ, чтобы через него поддувало потустороннее. Холодка бы… То, что работа вызывает подобные мысли, выделяет её из ряда.

В той же попытке, только уже напрямую, старается «Пастух Земли».

Эта умная фантастика — вряд ли бы другая начиналась с ранней бронзы — измерит путь человеческий библейским шагом. Перед нами эпос, причём профетический, с сильной религиоведческой составляющей, которую портят постоянные аналитические вставки. Они обращены не к сюжету или герою, а к читателю, служат в лоб проговорённым фантдопом. Когда уже через несколько страниц довольно массивного чтива тебе напрямую рассказывают, что таинственный Поводырь вовсе не Бог, а внеземной искин, кропотливо выращивающий человечество для галактической войны, то это гасит желание так же, как раньше срока разоблачившаяся девица. Больше нет того волнения, когда представляется тайное. Что, пожалуй, фатально: читателя не только лишают возможности разгадать многовековой квест, но ещё и упрощают структуру произведения. К тому же помыслы остающихся за кулисами пришельцев кажутся нелогичными: овладевшие тайной «альтматериальных потоков», разве не могли они налепить солдатиков из какой-нибудь биоглины? Зачем эта многоходовочка на десять тысяч лет? Да, инопланетяне здесь просто означающее, но можно же было вменить им логику посложнее логики огородника.

Помимо прочего, текст не справляется с дистанцией. Этнографический материал конца третьего тысячелетия до н.э. очень сложен, поэтому роман постепенно превращают в шпионский триллер с бронзовыми клинками. Это камерный формат, а ведь поначалу от книги исходил масштаб. Наивысшей силы «Пастух Земли» достигает в описании Содома. В ходе инопланетных интриг в нём осталась семья Лота, и тогда в просчитанные на тысячелетия планы искусственного разума вдруг вторгается что-то превосходящее его по мощи, настолько невообразимое и неисчислимое, что это окатывает священным ужасом. Будто вся эта галактическая Нация не стоит и волоса с головы избранного скотовода. Ух, пробирает! Столкновение эсхато с нечеловечьим умом должно было расширить текст, но сюжет, так величественно о себе заявив, сворачивается в историю любви, да междуцарственные интриги.

Понятно, что первый том. Но и на конкурсе оценивается самостоятельное произведение, не весь цикл.

Подводя небольшой итог, нужно отрезвляюще заметить, что большинство финалистов остались зависимы от проверенных схем, будь то подражание глобальному повествованию, уютное пародирование классиков, бесцельный показ собственной эрудиции или профессиональная, но лишённая искры жанровая отработка. Причём альтернативу можно было добыть даже внутри этих стратегий, если бы представленные работы оказались чуть-чуть посмелее. Пока что это лишь смотр литературной периферии.