Анна Маркина, «Рыба моя рыба»

Весь сборник Анна Маркина занята прыткой детской игрой, когда к одному слову нужно подставить странное другое. Друг говорит: «Поющий шифер», а ты такой: «Белозубое пальто». И выиграл. Вот и Маркина так играет. Только непонятно с кем. И зачем.

Сюжеты для неё лишь площадка для языковых забав. Стоит отказаться от них, как сразу удаётся лучшая вещь сборника — замечательная «Рыба моя рыба», потому хороший рассказ, что Маркина сделала его в виде холостой переписки. А вот в «Экземе» история бытового предательства плотно задрапирована стилистическими средствами. Несчастливая Катя работает в унылой провинциальной столовке и робеет поддержать заезжего повара, который хочет всё изменить. Рассказ обыкновенный, и потому его решили сопроводить МЕТАФОРОЙ. В теплице на родном участке Кате нравится «огромная зелёная помидорина в форме сердца». После стеснительного предательства:

Катя заглянула в теплицу с помидорами, но не нашла в ней своего любимого сердца. Вбежала обратно в дом и увидела на столе большую плошку с салатом.

Конец рассказа.

В обзоре это не кажется смешным, но если читать «Экзему» не отрываясь, поднимая бровь над «романтическим настроением», которое сползает «как пленка с ошпаренных кальмаров», простецко-деревенский помидор в финале вызывает хохот, а потом долгий вздох. Словно не верили ни в силу подобранного языка, ни в сюжет, и всю ставку сделали на дважды появляющийся в тексте плод. Будто это столь невероятная по ценность находка, что она обязательно превратит обычную историю во что-то особенное.

Чего стесняться-то было? В сборнике немало проходных историй, которые не плохи и не хороши, а просто есть. Такова «Скоро во Францию», крымская история, где признание достижений отдельного человека подвязано к признанию полуострова — то есть, как мы понимаем, никогда. Из той же серии «Omnia Praeclara Rara», «Коррупция», «Tesla» — бытовые зарисовки с аллюзиями, где-то милые, где-то поучительные, но, в общем-то, не нужные и не обязательные. Рассказ «Качели» описывает солнышко, чтобы финал мог переиначить начало. Текст курсовой, такой пишут, чтобы показать наставнику наработанное умение. Взрослому писателю это зачем?

Удачнее сентиментальный блок. «Этот вагон не отапливается» вновь рассказывает о предательстве, но из-за отличной детальности оставляет благоприятное впечатление. «Наташины глазки» хороши в страдательном залоге почты и русских дорог. «Подружка невесты» рассказывает о случайной женской дружбе, которая всё длится и никак не распадётся. Вроде бы опять норматив, но, в отличие от «Экземы», в тексте сильнейший финал. До него несколько слов, и кажется, что в рассказе уже ничего не поменять, но две последние строчки подобраны так верно, что преображают весь текст. Прекрасно. Ещё одно напоминание, как важен профессионализм. На опыте, на классе можно отыграть очень многое.

И вот, сборник почти исчерпан. Он тютелька в тютельку вообще. Так даже посылать страшно: вдруг кто знак украдёт и никуда не пустят работу. И тоже хочется что-то из текста взять, но, вроде как, нечего. «Рыба моя рыба» хороший рассказ, но одинокий, ни к чему не прибившийся. Завершающий «Вышивальщик» поначалу обнадёживает, затем ему и вовсе хлопаешь — да, вот так! именно! — но текст опять сворачивает к «помидорам». Рассказ шёл по разряду классных вплоть до появления братков, которые превратили его в обычную историю об этическом выборе. Показанную на таком однозначном материале как сбитая коммерсом восьмилетняя девочка. Но рассказ всё равно хороший. Просто он мог быть очень хорошим.

Это в полной мере применимо и к языку. Он на безусловно высоком уровне, но, если поднять голову, глаза сразу запорошит падающий сверху сор. Так бывает, когда кто-то залез очень высоко, но залез не по своим силам, и расшатал лестницу.

Вот из первого текста, «Экземы»:

Имя заведующего, Геннадия Петровича, давно пообтесалось до «Генки», как ствол когда-то раскидистого дерева, от которого оставили один пенек.

Стесать — это снять слой, следовательно, стёсанное дерево уменьшилось бы не до пенька, а до палочки, которую, раз уж рассказ о столовой, можно было превратить в палочки для еды. Либо заменить «пообтесалось» на «укоротилось», тогда пенёк вполне подходит.

В мойках держали равновесие посудные акробаты.

Рассказ начинается с олицетворения, которое задаёт тон прочтению. Подразумевалась стопка посуды, но получается, что в мойке обитают особые тарелочные акробаты. «В мойках держали равновесие посудины-акробаты», к примеру. Но дело даже не в этом. Метафора — это троп образного переноса, и этот перенос должен соответствовать не только связываемым понятиям (посуда и акробаты), но и тому контексту, где происходит обмен. А у нас провинция, жара, столовая с тараканами, одиночество чахнущей посудомойки, никакого тебе эстетства, даже из цирка в этом поселении наверняка только выборы, ну какие к чёрту акробаты? Акробат — это свобода и риск, рисовка перед неизбежной трагедией, но у нас же предельно обывательский текст! Если же всё-таки акробаты — тогда несбывшаяся девичья мечта, хотя б увлечение… Но, судя по гулящей Кате, она скорее алкобат. Из-за того, что рассказ не поддерживает образная перекличка, в нём и пробивает на хохот от помидора.

Раньше Аня Дунаева была веселой и мягонькой, как пухлый летний шмель.

Самые крупные и пухлые шмели весной, потому что это королевы, которые много кушают, прежде чем основать колонию, а летом шмели поменьше и потусклее, потому что это уже выводок. Да и летом «шуба» шмелям только мешает, она для весенних и осенних температур. Всё можно понять, но шмели… шмелики, шмелючишеньки. Про шмелей знать надо. Им обидно иначе.

Все было пестрым, громким, юрким — целое море будущей жизни: ее побережье, пока что обтянутое водорослями и всяким мусором, в котором нужно было раскопать паруса корабля к светлому будущему.

Обтянутое мусором? Нет. Раскопать паруса? Тем более.

Штраф тем временем уже поселился в аквариуме ее мыслей и теперь плавал там, как хищная рыба, пожирая все на своем пути.

Подобные образы излишне применимы, так можно сказать о чём угодно и по какому угодно поводу. С ними текст будет выглядит не простроченным, без крепящей нити. «Если бы бумага была человеческим гонцом, следовало бы отрубить ей голову» — да, а если бы помидор был огурцом, ему следовало бы срезать горькую попку. В общем, пельмень осел на дне её желудка как грустная рыба-капля.

Зачем так делать? В этом нет мастерства или красоты. Чего-то передового тоже нет. Да и сами сравнения не той образной силы, чтобы простить им люфт. Среди молодых прозаиков всегда находятся те, у кого сугробы так пристально вглядываются в оттаявшую чёрную землю, словно ку-клукс-клановцы, увидевшие негра. Страсть громкости неистребима, но опыт должен её приглушать, искать пронзительность не в провокации, в тоне:

Он любил жену, которая лежала рядом, как маленькая льдинка, истончавшаяся от его тепла.

Этот маленький шедевр ни в коем случае нельзя помещать в «аквариум её мыслей»! Но образность Маркиной всё ещё громкая, и не гром это, а кастрюля. Метафорика её то банальна («Недели между звонками тянулись, как двести раз пережеванная жвачка, давно потерявшая вкус»), то повторяется:

Там, у кабинета дерматолога, куда она записалась две недели назад по телефону, сидели растерянные люди, которые выглядели как дети, ждущие наказания. («Экзема»)

Магазины стояли голые, как детишки перед купанием. («Скоро во Францию»)

В лифте пузатые пакеты с продуктами висели на руке тяжело, как новые дети. («Наташины глазки»)

То же самое с бабочками:

Но деньги у нее разлетались, как бабочки. («Скоро во Францию»)

Ему понравилось, как говорила девочка. Как-то легко, как будто бабочка махала крыльями. («Качели»)

Сколько месяцев в глаза не смотрел и уходил из комнаты, когда она все билась и билась, как бабочка о светильник, все говорила и говорила, а он уже не мог этого слушать и слышать. («Качели»)

Почему Маркина превратила сборник в игру, где, кто сложнее выскажется о простом, тот и выиграл? Наверное, страшно быть простым в форме, когда и мысль твоя проста. Как будто голым на люди вышел. Засмеют ведь. Может быть… но такую же реакцию вызовет и переизбыток одежды. Одеваться надо по погоде, тогда никто не подумает зубоскалить.

Особенность языка Маркиной неплохо показывает вот это предложение:

Рядом бегали теплые собаки; ползли по небу, как каноэ, длинные узкие облака.

Тёплые собаки — это очень точно, ново, просто, во всех отношениях замечательно. А облака, ползущие как каноэ… здесь нет ошибки, но нет и попадания, до облаков-каноэ не надо добивать промыслом, это вполне могли быть облака-оморочки, семантически даже лучше, похожие очень слова. Вот в чём соль: лучше каноэ можно сказать, как и можно сказать то же самое, а лучше тёплых собак не скажешь никак. И хочется, чтобы в прозе Маркиной было больше тёплых собак и меньше каноэ, но заранее знаешь, что на это ответят, да и совать нос в чужой стиль ещё хуже, чем в чужую постель. Потому в сторону, ни к кому: метафора — это очень коварный троп. Она делает вид, что поймана, но в последний момент норовит выскользнуть, чтобы оставить охотника в дураках. Кажется, что поймал, но на самом деле поймали тебя.

Оценка: 6,5 из 10.