Два образа Алексея Турбина
Не так давно наши ребята снова сыграли «Дни Турбиных». На этот раз в главной роли был Грант Туманов, а ваш покорный слуга сидел в зале и болел за своего коллегу. Однако я поучаствовал в подготовке к спектаклю и успел, в который раз, обсудить особенности образа со своим товарищем по труппе. И нам было о чём поговорить, ведь наши интерпретации образа Алексея Турбина одновременно и похожи, и сильно различаются. Такая вот диалектика.
Конечно, всё ещё модный постмодернизм утверждает, что с образами можно играться, как душеньке угодно. Дескать, я художник — я так вижу. Но я имею смелость поддерживать не слишком популярную точку зрения, которая предполагает, что существуют требования художественной правды. То, что сыграно \ написано \ нарисовано не правдиво — ещё и некрасиво. Поэтому хорошо проработанный теоретически и показанный на сцене одним актёром образ просто обязан иметь точки пересечения с другими интерпретациями. И автор статьи испытал это на себе.
Как не надо играть Алексея Турбина
Поэтому я начну, всё-таки, со своего варианта полковника Турбина. В первый раз мне довелось сыграть его в порядке экстренной замены и я сам далеко не в восторге от того, как у меня это получилось. Из-под шинели белого полковника слишком явно торчала кожанка красного комиссара.
Подобная версия образа рушит весь замысел пьесы, ослабляет его идейное воздействие на зрителя. Приговор обречённому белому движению должен произносить не засланный казачок от красных, а убеждённый, готовый исполнять свой долг до конца человек. И чем крепче зритель поверит в прочность «белых» убеждений Турбина, тем сильнее по нему ударит вынужденное признание им обречённости белого дела.
Занятная деталь — этот момент понял Сталин, державший Булгакова на «коротком поводке», но не поняли многие нынешние горе-левые. И поэтому он восстановил на сцене запрещённый, было, к показу спектакль. Часто приводят такие его слова «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, — значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». Можно по-разному относиться к Сталину, но здесь ему трудно отказать в правильном понимании смысла пьесы.
Поэтому на начало пьесы Алексей Турбин не может быть кем-либо иным, иначе как убеждённым белогвардейцем. Настолько убеждённым, что ради успеха белого дела готов временно принять глубоко противную ему гетманщину и немецкую оккупацию, а затем и смириться с временной победой ещё более противной ему петлюровщиной. Большевизм для него — абсолютное зло, о чём он прямо говорит в своей «программной» застольной речи:
«Конечно! Войну мы проиграли! У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем вообще все на свете: у нас большевики. Немцам нужно было сказать: «Вам что? Нужен хлеб, сахар? Нате, берите, лопайте, подавитесь, но только помогите нам, чтобы наши мужички не заболели московской болезнью».
Но даже если на время отбросить политический посыл пьесы, есть и другое, не менее важное соображение. Образ главного героя пьесы не может быть плоским, лишённым движения или внутренних противоречий. И поэтому нет ничего более глупого, чем сознательно превращать Турбина в комиссара под прикрытием.
Куда и зачем может двигаться такой плоский и ходульный образ? Да никуда. Такой болванчик сгодится разве что для современного «военного блокбастера», которые так массово выпускает российская киноиндустрия. И совсем другое дело, когда герой проходит путь от непоколебимой убеждённости к сомнению, ставящего его перед неразрешимым противоречием. Здесь уже возможен довольно широкий простор для интерпретаций — как актёрских, так и зрительских.
В любом случае, красный комиссар, напяливший на ходу шинель белогвардейского полковника — это не Алексей Турбин. Меня извиняет только то, что я это делал скорее непроизвольно, исходя из собственных исторических и политических симпатий. Сложно играть белогвардейца, когда ровно сто лет назад на той же Украине, где и происходит действие пьесы, обожаемый тобой прадед, тоже кадровый офицер царской армии, воевал на стороне красных. И не по принудительной мобилизации, а добровольно, по зову измученного окопами Первой Мировой сердца. Но в том-то и состоит задача актёра, чтобы преодолеть привязанности и привычки своей внесценической жизни и вжиться в как минимум отчасти чуждый тебе образ.
Жертва неразрешимых сомнений
К счастью, мне дали шанс реабилитироваться, благо времени на подготовку было больше. И я нашёл выход, как минимум теоретически. Ведь есть большая разница между теоретической проработкой роли и практическим воплощением полученного понимания на сцене. Что ж, о том, насколько у меня получилось второе, пусть судят режиссёр, зрители и коллеги.
Но вдумчивому зрителю будет нелишне немного залезть ко мне в голову и посмотреть, из чего я исходил, работая над ролью Алексея Турбина. Да и самому мне не мешает на будущее чётко артикулировать эти соображения.
Главный императив моего героя — долг. Пока долг перед друзьями и близкими, перед начальством и подчинёнными, перед Отечеством находятся в гармонии, Турбин пребывает в полной внутренней гармонии. Бушует мировая и гражданская война, но он остаётся спокоен, невозмутим и трезв, как и подобает артиллерийскому офицеру.
Ненависть Турбина к большевизму — это ненависть к посягательству на его понятия о чувстве долга. Он не одинок в своём представлении о том, что большевики изменили присяге, сторговались с внешним врагом, изменили союзническому долгу. Таков портрет абсолютного врага. Не так важно, насколько он соответствует действительности, важно, что он становится руководством к действию.
Однако так ли уж отличаются враги от союзников? С самого начала действия в чистоте политического идеала уже пробита изрядная брешь. Явно недостаточная для того, чтобы толкнуть Турбина на измену, но достаточная для того, чтобы заронить в его душу известные сомнения и беспокойство. Ведь для того, чтобы служить отечеству как и прежде, ему самому приходится идти на сделку с собственной совестью.
Алексею уже пришлось формально изменить присяге, перейдя на службу к гетману Скоропадскому. Ему приходится, скрепя сердце, но воевать на одной стороне со вчерашним противником. Теми самыми немцами, в прислуживании которым белые и обвиняют большевиков. Получается, что Турбину и его сослуживцам приходится идти на такой же, говоря словами Ленина, «похабный мир» с Германией, как и большевикам.
Кроме того, Турбин — не юный поручик, а вхожий в высокие штабы старший офицер. А значит, он должен быть хорошо осведомлён о подлом поведении союзников по Антанте — в том числе и до выхода России из войны. По сути дела, Алексей сталкивается с теми же моральными противоречиями, что и… лидеры большевиков, только находясь по другую сторону линии фронта.
Но, так или иначе, всех этих неизбежных сомнений не хватает даже для того, чтобы подумать об измене гетману. И вовсе не потому, что Турбин так ценит гетманат — он и к царю-то относился довольно критически, судя по его поведению за столом. Просто сам факт измены для Алексея неприемлем, ведь верность долгу для него самоценна. И в этом плане очень показательно то, что он как хозяин в доме, не одобряет тост за гетмана, поддерживая позицию капитана Студзинского.
Однако чувство долга предполагает взаимность. Как можно хранить верность тому, кто изменил сам себе? Однако тех предательств и измен, которые пережил Турбин на начало действия, явно недостаточно для того, чтобы прямо поставить себе этот вопрос.
Тройная измена Тальберга
Ситуацию переламывает бегство Тальберга. Конечно, внешне всё выглядит довольно пристойно, ни один прокурор не прикопается. Но Алексей — боевой офицер, а значит он привык работать в условиях постоянной нехватки информации. Того самого «тумана войны», который описал ещё Клаузевиц. Он действует, как настоящий артиллерист, отыскивающий позицию вражеской батареи по звукам выстрелов и разрывам падающих снарядов. И того, что удалось вытащить из Тальберга при прощании плюс оброненной Лариосиком во время застолья фразы, моему герою вполне хватает для того, чтобы сделать правильный вывод.
Тальберг не только изменяет общему делу и воинской присяге, но и предаёт жену, оставляя её на произвол судьбы. Вполне возможно, что и раньше Турбин настороженно относился к мужу своей сестры. Дескать, штабная крыса, хорошо устроился. И то не факт. В любом случае он всё-таки уважал его как мужа сестры и офицера. Потому и во время их ссоры Тальберг превращается из «полковника» в «господина». И последнее слово из уст Турбина звучит даже не с издёвкой, а с презрением и ненавистью. Такой же, как у рабочего-большевика, произносящего: «господа под Перекопом полегли, а у нас — товарищи».
И коль скоро Тальберг с точки зрения Турбина — больше не мужчина, то остальным только и остаётся, что принять это как факт. Ведь Алексей — не только хозяин квартиры, старший мужчина и офицер — он друг, которому преданы все в турбинском доме. Развод с Тальбергом вполне мог произойти и без романа с Шервинским — ведь так Елена, по сути, выполняет идейное завещание своего брата.
Предать нельзя погибнуть
Однако нам больше всего здесь важно другое: неожиданная и столь глубокая измена Тальберга долгу мужчины, офицера и соратника по борьбе становится для Алексея решающим сигналом. То, что он увидел в штабе пред последним построением дивизиона, лишь подтвердило его подозрения. Да, Тальберг — не единственный такой подлец, и даже не представитель жалкого меньшинства ренегатов, выразитель общего настроения верхушки белогвардейцев.
Алексей уверен — и на Дону, и в Сибири есть свои Тальберги. Да, он мог лично не бывать в войсках Деникина или Колчака, но как старший офицер он определённо мог видеть эмиссаров из союзных белых формирований. Но что же делать? Не может же он упаковать вещи в саквояж, и организовать себе «командировку» за рубеж. Это значит оставить на произвол судьбы не только семью и друзей, но и вверенных ему людей: младших офицеров, юнкеров и добровольцев.
И дело не только в том, что сами они не смогут постоять за себя. В дивизионе ещё остались опытные офицеры, способные вести людей в бой. Да и после смерти Алексея Елена с покалеченным Николкой на руках, смогла сохранить дом. Гораздо важнее другое — все эти люди тоже связаны чувством долга по отношению к Турбину. И нельзя допустить, чтобы из-за предательства эти люди утратили последнюю нравственную опору в сумасшедшей круговерти гражданской войны.
Таким образом, Алексей не может сохранять верность тем, кому присягал, но он обязан быть верен тем, кто связан с ним узами долга. Первые не заслуживают более преданности, но вторых он обязан уберечь от ржавчины измены и предательства. Единственный выход — ценой, возможно, своей жизни, спасти своих подчинённых, дать им время скрыться от уже ворвавшихся в предместья Киева петлюровцев.
Мог ли мой Турбин выжить?
Непременно ли логика сюжета предполагает смерть полковника Турбина? Если исходить из моей трактовки образа — то нет. Но если бы Булгаков оставил Алексея жить, едва ли последний был этому рад. Турбину пришлось бы делать раз за разом не один сложный нравственный выбор, изнуряя свою и без того надломленную душу противоречиями. Петлюровская пуля — акт авторского милосердия к герою, который и так с честью вышел из сложнейшей ситуации. Тем более, что в противном случае многие смысловые акценты в пьесе оказались бы затушёваны.
Смерть по присяге
Однако возможна и другая трактовка образа полковника Турбина, для которой единственный закономерный финал героя — это смерть. Именно так, если я всё правильно понял, и сыграл Алексея мой товарищ Грант Туманов. В отличие от моего Турбина, его герою неведомы моральные сомнения. Это не значит, что он просто и бездумно выполняет заложенную в его память программу. Более того, из этого не следует, что Алексею неведом страх смерти.
Присяга для Турбина — абсолютное обязательство, сохраняющее своё действие в самых немыслимых обстоятельствах. Он точно знает, что император погиб и империю не восстановить — оно продолжает им служить. Он видит позорное бегство Тальберга, а затем гетмана Скоропадского и всего штаба русской армии — но военная необходимость требует, чтобы он оставался на своей позиции. В конце концов, присяга требует не только храбро сражаться, но и без колебания умереть за отечество. Приказ умереть ничем в сущности не отличается от других.
Но почему же тогда Турбин распускает дивизион, а не приказывает остановиться и принять бой? Ведь в дивизионе не он один присягал служить отечеству, не щадя живота своего. Но, напомним, Турбин — не бездумный исполнитель. Для его устав — не догма, а руководство к действию. И он не будет напрасно жертвовать жизнями своих подчинённых в любом возможном случае. В конце концов, если бы штаб гетмана остался бы на месте и приказал драться, Турбин бы исполнил этот приказ до конца. До последнего юнкера и последнего патрона в своём нагане. Более того, он сделал бы то же самое и без особого приказа — достаточно и того, что у него в тылу ещё есть кого защищать и за кого драться.
Но почему же тогда он не пустил своих бойцов на Дон, к Деникину? Ведь там обстановка была ещё не настолько плачевной. Однако с высоты своего опыта Турбин разглядел всё те же симптомы, из которых на Украине уже вырос развал белой армии и позорное бегство его командования. И потому отправлять дивизион на Дон, с немалым риском бесцельно погибнуть по пути — просто неоправданно с военной точки зрения.
Распуская же дивизион, Алексей сохраняет не просто людей, но бойцов. Да, быть может, всё так же слабо обученных, но не запятнавших себя изменой или нарушением приказа. А отечеству, какой бы путь оно себе ни избрало, нужны люди, которые знают, что такое долг и честь, и способны рисковать своей жизнью ради него. И с такой точки зрения, как это ни парадоксально, оказывается, что лучше всего понял Турбина Мышлаевский.
Семь раз упасть, восемь раз подняться
Разглядев в большевиках государственную силу, он выразил готовность им служить. Эти-то точно не побросают своих подчинённых и не сбегут за рубеж. И, вопреки конечным идеалам марксизма, будут строить новую Россию — ведь кто-то же должен это делать. А значит за них можно не только самому идти на смерть, но и — что ещё важнее — вести за собой других. Такова, как мне кажется, логика Мышлаевского, которая, в свою очередь, является прямым развитием логики Турбина. Такое вот сменовеховство, но в более прямой, честной и лишённой интеллигентской патетики версии.
Алексей восклицает — «Было бы кого защищать!» Мышлаевский же, споря со Студзинским в финале пьесы, фактически говорит — Россия не погибла, а значит нам и есть кого защищать. А вместе с ним — тысячи вчерашних белых офицеров, сражавшихся в Красной Армии на Восточном фронте против Колчака, на севере — против Юденича и на западе против поляков Пилсудского.
Быть может, кого-то смущает такая перемена «хозяев». Сначала царь, потом — временное правительство, потом — гетман и, наконец, большевистский Совнарком. Тут уже не мешает вспомнить самурайский принцип: «Семь раз упасть — восемь раз подняться». Главное, чтобы на каждом повороте самурай сохранял свою честь, свою верность долгу. Просто потому, что последняя в известных случаях даже выше преданности конкретному господину. Если господин поступает не по чести, то самурай имеет право или искать нового, или умереть. В этом плане и Алексей Турбин в исполнении Гранта Туманова, и Виктор Мышлаевский — настоящие самураи.
Небольшое заключение
Как видите, два описанных образа Алексея Турбина одновременно различаются между собой и похожи друг на друга. Делая акцент на разных сторонах его характера, они вписываются в общий замысел пьесы, в её политический и нравственный посыл. Уверен, что возможны и другие интерпретации характера этого персонажа. Главное, чтобы создающий её актёр помнил, что без следования исторической и психологической правде, без уважения к замыслу драматурга получится лишь жалкий болванчик, неубедительный и фальшивый. Автор статьи испытал это на себе и более не хочет, даже вынужденно, повторять этот печальный опыт.