Два часа с Ю. Бондаревым. I
Часть 1
Павел Савилов
В жизни любого человека бывают минуты, когда, подобно взмаху волшебной палочки, сделанной рукой невидимого волшебника, совершаются чудесные события, о которых он не смел даже мечтать. Это в полной мере можно отнести и ко мне. Разве мог, я представить, что судьба не просто сведёт меня с человеком, по книгам которого, я ещё со школьной скамьи, учился жить, любить свою Родину и ненавидеть несправедливость, а даст возможным живого и интересного общения с ним. Разве мог я подумать, работая над повестью в стихах «Покаяние», что отрывок из неё, посланный автору знаменитого «Горячего снега» с подачи моей школьной учительницы русского языка и литературы Ольги Сергеевны Завадской, вызовет живой интерес писателя и его желание встретиться со мной. Нет, об этом не могло быть и речи. Но, видимо чудеса на свете бывают. И вот я уже еду в посёлок «Советский писатель» к Юрию Васильевичу Бондареву.
Проехав милицейский пост, такси медленно движется по пустынным улицам лесного посёлка мимо высоких заборов, за которыми виднеются фешенебельные особняки, так не похожие на домики литераторов, которые я видел в детстве на документальных лентах советского кино. Вот и нужный адрес. Вместе с моим товарищем учёным-историком Андреем Скрыпниковым выходим из машины. Перед нами за невысоким деревянным забором, огораживающим небольшой лесной участок в окружении стройных сосен виднеется небольшой двухэтажный домик с мансардой, больше напоминающий жилище доброго волшебника из «Изумрудного города», чем дом всемирно известного советского писателя-фронтовика. Калитка не заперта, но входить во двор мы не решаемся. По телефону сообщаем о своём приезде. Проходит немного времени и за забором слышатся тихие шаги. Дверь калитки открывается и вот передо мной автор моего любимого «Горячего снега» Юрий Бондарев. Поздоровались. Сильное рукопожатие, мягкий тембр речи писателя, его по-военному подтянутая фигура ввели меня в некоторое оцепенение от первых минут встречи. Это никак не вязалось с моими представлениями о человеке, которому восемнадцатилетним мальчишкой в далёком сорок втором году прошлого века у степной речки с малоизвестным тогда названием Мышкова приходилось подавать команды орудийному расчёту, перекрикивая рёв артиллерийско-танковой дуэли.
Мы проходим в дом Юрия Васильевича, который кажется внутри ещё меньше чем снаружи, поражая своей скромностью и тем незатейливым русским уютом, о котором мы жертвы современного комфорта давно забыли в погоне за техническими достижениями цивилизации. По относительно крутой лестнице поднимаемся на второй этаж, в святая святых кабинет писателя. Он небольшой. У стены стелажи и книжный шкаф с книгами, рядом письменный стол с настольной лампой. У окна два кресла и диван, а за окном апрель продолжает вытесняет март, который безуспешно цепляется за обнажившуюся землю небольшими ладошками оплывающего снега, мерцающего в лучах весеннего солнца, а оно, наблюдая за этим противостоянием, посылает свои лучи в окно бондаревского дома, освещая кабинет писателя дневным светом.
Готовясь к встрече с Юрием Васильевичем, я подготовил несколько вопросов, которые меня интересовали, как начинающего литератора, и которые мне очень хотелось с ним обсудить. Но от волнения у меня в голове все перемешалось, я не знал с чего начать. Выручил меня мой товарищ. Обращаясь к Бондареву, он сказал.
- Вы знаете, мой отец, тоже фронтовик, как и Вы. И хотя у него несколько боевых орденов и медалей, но больше всего он ценит две письменные благодарности от Сталина.
Юрий Васильевич оживился.
- Вот Вы коснулись наград. Как ни странно у меня самой дорогой фронтовой наградой является медаль «За отвагу». Их у меня две. Почему это самая дорогая награда ? Потому что её давали не так часто, а офицерам вообще редко. Это солдатская награда, как георгиевский крест. Когда я узнал, что у Иннокентия Смоктуновского тоже две медали «За отвагу» я почувствовал : «Ну, родственный просто мужик».
Странное дело, но после этой фразы Бондарева моё волнение несколько улеглось и я, как-то неожиданно для себя, спросил: Юрий Васильевич, а какой у Вас самый любимый месяц. ?
-Вы знаете, февраль,- ответил он. В феврале я всегда заканчивал свои романы и, как ни странно, возвращался часто из заграницы также в феврале. И когда я видел в Москве почти синеющее небо февраля по сравнению с тем, что видел на западе, у меня становилось тепло на душе.
Бондарев немного помолчал. Потом задумчиво добавил:
-Вот февраль. А сейчас я люблю тёплые месяцы года, я уже не люблю зиму, хотя о зиме я много писал и в разных романах у меня есть зима. Но сейчас я не люблю зиму. Почему ?
Оно вновь замолчал, видимо стараясь подобрать нужные слова. Потом его лицо озарила, какая-то детская, открыто-грустная улыбка. Он глубоко вздохнул и рассмеявшись промолвил:
-Это долго объяснять почему.
Внутренней напряжение у меня полностью исчезло. Атмосфера душевной теплоты исходящая от сидящего напротив меня человека и «бондаревская» тишина царившая в его кабинете окончательно заполнили все уголки моей души, мысли в голове приняли прежний порядок и я спросил: Исаак Ньютон объясняя причины своих открытий говорил: «я стоял на плечах у гигантов», а кого, Вы, можете назвать своими учителями, на плечах которых выросла Ваша слава всемирно известного писателя.
Отвечая на вопрос, Бондарев, как –то преобразился.
-Вы знаете, одного назвать трудно. В первую очередь – это Лев Толстой, второй - Чехов. Чехова я полюбил с ранних лет. В Чехова был влюблён мой отец и всегда говорил: «Сын, читай Чехова».. Я с детства полюбил Чехова и люблю до сих пор. Конечно Бунин. Это непревзойдённый мастер языка в мировой литературе. Он тоже мой учитель. А из учителей, которые привили мне любовь к слову, фразе, построению фразы, эпитету, рифме, глаголу это Константин Георгиевич Паустовский. Это из современных. Он руководил семинаром в Литературном институте и был моим учителем. Я пять лет учёбы посещал этот семинар. Он очень мне много дал.
То, что Юрий Васильевич высоко ценил Толстого, для меня не было неожиданностью. Практически во всех своих произведениях, написанных в высочайшем классическом русском стиле, он продолжал развивать, начатую Толстым тему борьбы двух линий поведения человека в обществе; «человек не делай зла» и «человек твори добро». Но, вот Иван Андреевич Бунин? Для меня это было открытием. Открытием удивительным и одновременно грустным по отношению к самому себе. Ведь я, увлекавшийся в детстве Лермонтовым, Бальмонтом, Апухтиным и Тютчевым, как-то обошёл своим вниманием Бунинские произведения.