Князь Солнцедар. 23.
Глава 4. Свадьба
В Мирно охотники возвратились к вечеру заперуницы. Не веселая это была процессия. Вечер сороды провели у поселян – залечивали раны. Потери зверогонов были значительны. Один гридень убит. Несколько покалечены и не могли двигаться. Их оставили в поселке. К освободившимся лошадям прицепили волокуши, на которых доставили в родной палисад погибшего воина и две турьи туши. На страшного некогда Однорога, сраженного сильной рукой Солнцедара, сбежалось поглазеть все Мирно. Баско, как руководитель охоты и по общей договоренности «победитель» Однорога, пожертвовал лесного гиганта богам, отдав Кряжу. Туренка охотник решил использовать по прямому назначению – скушать на своем свадебном пиру. Гарна и тетушка Ружена, мать Баско, ликовали по-детски. Хлопали в ладоши, повисли на широких плечах Баско и наперебой целовали его в щеки, глаза, губы.
– Я почему-то не вижу Баянку, – спросил Солнцедар Гарну, оглядев толпу, когда девушка, наконец, отлипла от своего жениха. – Это на неё не похоже. Все новости она желает знать первой.
– Три дни не встречал и уже заскучал? – съехидничала Гарна. Потом посерьезнела и прошептала, потянувшись к самому уху княжича:
– Халепа к ней заявилась, горе горькое. Сынок умирает.
– Новое лихо! Сходить, глянуть?
– Куды тебе! У Баянки свой муж есть. За ведуном уже послали, бабки заговоры уж все прошептали. Ничего не помогает. Огневица! Помрет уж скоро, отмаялся малютка! Впрочем, я могу тебя проводить до Баянки.
– Я знаю, где земляна Жердяя. Тебе к свадьбе надо готовиться. Не гоже к хворому являться тебе. И Баско пусть туда не суется. Я сам справлюсь, если Мать-Макошь дозволит.
* * *
Баско ожидал, что молвит ему Кряж. Старцы сгрудились у туши лесного быка. Вищували совместно. Кряж определял будущее по внутренним органам, как называли их макошане – тельбухам, зверя. Кряж вспорол брюхо. Смрадные внутренности выскользнули на траву. Баско поморщился. Зеваки также отошли от гадателей. Старики же, потеряв уже на склоне лет обоняние, склонились над потрохами и заспорили.
Кряж и Вран, да и многие другие старцы могли предсказывать будущее не только по звериному нутру, но и по тому, как корчится ягненок или козлик на жертвеннике, по форме молнии и необычным природным явлениям. Особенно волновало стариков, когда в небе загоралась новое светило, иногда хвостатое.
Только Шерстипуд скептически относился ко всякого рода гаданиям. Старый смолокур предпочитал основывать прогнозы на природных приметах. Только хвостатые звезды уважал Шерстипуд, не уставая повторять, что перед налётом чужаков в стародавние лета узрели миряне хвостатую звезду. О, как!
Кряж осматривал желчь, легкие, печень, кишки и сердце, затем почки и другие безымянные внутренности. Ведун по праву старшего в этом «консилиуме» предъявлял всем орган и давал заключение. Одобрительно закивали старики, поскольку на остром конце сердца старого быка обнаружили жирок. Это считалось благоприятным предзнаменованием. Особенно в конце ярилки, когда звери ещё не восстановились после голодной поры солнцеворота. Тонкая и изящная линия щели в печени сулила благо вопрошающему. Одесную на большой доле печени обнаружилось вздутие – долголетие героя. Но на внутренней части печени также было вздутие, какая-то опухоль, что свидетельствовало об опасностях и происках врагов.
Кряж велел бросить печень в котел с кипятком. Вареная печень не развалилась на куски – благоприятное предзнаменование. Пока варилась вонючая печень, старцы располовинили сердце быка. Наиболее проницательные, лишь бросив взгляд, на переплетение мышц и клапанов, заулыбались и начали зыркать на Баско, подмигивать охотнику.
Наконец, пошушукавшись со старцами, Кряж доложил искателю счастья под одобрительный гомон зевак, что жизнь Баско будет долгой, но наполненной всяческими неприятностями и опасностями. И этот тревожный жизненный путь усластит ему пристальное внимание женщин от млада до стара, как показало исследование сердечных клапанов убитого им животного.
– Пусть твоя будущая женка смирится и не ревнует, поскольку так боги рассудили, – завершил речь Кряж. – Верное вищувание.
– Славные тельбухи. Давно уж таких крепких и чистых тельбухов я не видел, – подтвердил Шерстипуд.
– Пророчество сие бык по воле богов открыл своему победителю, оборотелю и умертвителю, – взвизгнул Вран. Не утерпел, не мог же старец промолчать, если другие уже взяли на себя ответственность за установленный «прогноз».
– Победителю быка? – переспросил Баско и побледнел.
– Именно победителю, то есть тебе, Свет-Баско! – поддакнул Шерстипуд и похлопал охотника по мускулистому плечу.
* * *
У земляны Юско-Медника Солнцедара встретила Резвана, старуха лет сорока пяти, мать Юско, сухопарая бабёнка, почти беззубая, с седоватыми редкими патлами, вьющимися на ветру, развешивающая для просушки стираное белье и полотняные пеленки. У её ног терся белый мохнатый пес. Четвероногий страж обнюхал пришельца, пропахшего лесом и звериной кровью, недовольно заворчал, но, глянув на хозяйку, не накинулся с лаем.
– Помнишь меня, матушка Резвана? – спросил Солнцедар, поклонившись старухе. – Где Юско? Где Баянка?
Резвана кивнула княжичу, скривила губы и указала на вход в земляну:
– Где ж им быть? Тамо-тко.
– Белотур спит? Или все неможется внуку вашему.
– Сильна халепа. Изорался весь малой-то. Знамо - огневица! Что болит, глаголить ещё не умеет по малолетству. Кряж был. Смиритесь, говорит. У Макоши-Судьбопрядицы, знать, не осталось пряжи для Белотура нашенского-то.
Солнцедар нырнул в земляну. При тусклом свете очага разобрал: Юско что-то упрямо мастерит за столом, Баянка, бледная, заплаканная, на лежанке сидя, качает на руках малыша. Тот хрипит, горло надорвал от крика.
– Здравствуйте, хозяева! Дай-ка сына мне, Баянка. Может, смогу пособить чем?
Баянка не выпускала из рук запеленутое дитя, словно и не видела Солнцедара, а Юско не отрываясь от своих поделок, сказал:
– Куды ж тебе, юнош! Сведал бы, какие могучие заклятья сотворил тут Кряж, пока вы туров гоняли, так и не понадеялся бы. Мы с моей Баянкой уж надежду потеряли.
– А какие же заклятья? Взвар смородиновый с медом давать пробовали?
Баянка утвердительно кивнула.
– И не полегчало Белотурчику?
Баянка отрицательно покачала головой, уставив невидящие глаза на бревна крыши землянки.
Юско сказал:
– Вчера Перуну и его перуницам жертву принесли. Козленочка отвели Кряжу.
– А волхвов, знахарей, колдуний, ведьм, чародеек, кудесников и прочих целителей пособить не звали?
– В Мирно таковых нет. Шептунья-бабка заявилась, на воду шептала. Почала уж среблу из нашей бочажки выцарапывать. Я её вытолкал, озорную.
– А почто ж пустил?
– Так мамкина подруга она, старушка-то, шептунья сия.
– Зря выгнал, – очнулась Баянка. – Не выгнал бы шептунью, так и не захирел бы Белотурчик.
– Огневица с кашлем, ай, нет? – уточнил Солнцедар.
– С кашлем. Все болит у него, я чаю. Не ест ничего, – ответила мать. – Цицку мою уж день, как не просит.
– От огневицы с кашлем никто ещё не помер. Поправится твой сынок, Баянка. Исцелим мы его на радость богам!
– Дите выходить – не тура повалить, – проворчал Юско. – Тут ум нужен. Силы твоей, юнош, тут мало. Уйди, ты. Не терзай сердце ни мне, ни жёнке.
– Уйду. Оставлю тебе, Свет-Баянка, снадобья, порошочки. Ими сына исцелишь!
Солнцедар достал из котомки кожаный мешочек, а из него мешочки поменьше, сшитые из прозрачных рыбьих пузырей. Он высыпал на дно глиняной плошки понемногу из них.
– Сюда смотри, Баянка. Этого порошку щепоть будешь давать сыну каждое утро и каждый вечер. И сейчас дай. А вот этого только полноготка пусть съест сей миг. Запить это все смородиновым взваром. Уснет Белотур. И вы соснете хоть малость. А то совсем изможденными кажетесь. Словно не я, а вы с охоты вернулись.
– Отрава? – встрепенулся Юско.
– Сам ты отрава! Сим зельем в Козьем Доле давно уж исцеляют. Я и сам пробовал, и вот, – звонко похлопал себя по груди, – как видишь, вполне здоров и даже упитан. Крепкая брага есть в доме?
– Жажда мучит охотника? – недовольно крякнул Юско. – Есть. Как не быть. Чтобы макошанин, да без браги…
Солнцедар не ответил и ещё спросил:
– Укусус пьяндареневый есть?
– И это зелье имеется, – кивнул Юско. – Я им бронзу высветляю.
– Давай-кось и то, и другое.
Медник повозился в потемках и подал Солнцедару две амфоры, плотно заткнутые навощенными тряпичными пробками.
Княжич проверил содержимое амфор: понюхал, обмакнул палец и лизнул, а после уксуса и закряхтел, морщась от жжения:
– Запамятовал с вами, что на шуйце ногти изломал, так укусус кусает сильно. Хороший, знать, укусус!
Солнцедар нагрел в оловянном котелке немного браги, плеснул туда уксуса, смочил в теплой, остро пахнущей жидкости тряпицу и велел Баянке обтереть всего ребеночка. Мать воспротивилась, но Юско заставил жену, сказав тихо, что у всех один конец, а после уксуса или после браги, или от обеих влаг вместе, так это уж, как решит Мать-Макошь.
Спустя несколько минул после обтирания мальчонке, как показалось Баянке, и в самом деле, немного полегчало. Он пососал немного смородинового взвара из глиняной бутылочки с тряпичным соском. Прильнул к материнской груди. Баянка всыпала ему в ротик, как научил Солнцедар, щепотку черного порошка, шелковистого на ощупь, и полноготка серого снадобья. Его Солнцедар оставил совсем чуть, чтобы не перепутала женщина. Мальчик пососал немного материнского молока и у груди Баянки уснул.
– И вы поспите, макошане славные! – распрощался Солнцедар, довольный результатом своего целительства по методу Груздя.
Юноша выбрался из земляны, и его остановила Резвана.
– Возьми рубаху Юскину, чистую. Только просохла. А свою оставь мне до завтри. Я постираю. И онучи возьми новые. А то, видишь, извазюкался, истрепался, провонял, охотясь-то. Псы от тебя и то шарахаются!
– Храни тебя Род, мать Резвана. Я уж сам хотел на речку сходить освежиться.
– Я твою матушку, юнош, хорошо знавала. Для нее полотна ткала и вышивала, для княгинюшки Златы. Рубахи шила и для сестер твоих горемычных. И тебе шила рубашонки, Солнцедаре!
– Полонянки они ныне, матушка, сестры-то.
– А может, и не полонянки? Это уж один Род ведает!
– В восходной дальней земле полонянки. Туда лишь Род и доглядит, как они страдают! – понурился Солнцедар.
– А может, и не все в восходной земле? – подбодрила княжича старушка. – Тебе бы в Хортине на Славутиче поспрошать о них. Далече палисад сей. Не случалось бывать там в странствиях твоих?
– Хотелось бы сходить туда. Но не завтра. Завтра утром я зайду поглядеть внучка вашего. Дал ему целебного зелья. Авось полегчает! Прощевай, матушка. За рубаху тебе исполать!
* * *
Наутро Солнцедар явился к Юско. Родители заметно повеселели, отоспавшись и убедившись, что порошки, оставленные княжичем, не умертвили их сынка. Уже хорошо!
Усадили Солнцедара за стол вместе пшенную кашу есть. Неприкаянный новосел был благодарен землякам и за такие простые вещи. Не объедать же вечно добродушного Болибока и его седых родителей!
Солнцедар коснулся лобика белокурого малыша, доверчиво потянувшего к нему ручонки из плетеной люльки.
– Огневица меньше стала, слава Симаргу, – пояснила Баянка. – Я чаю, и впрямь твоё зелье нашему сыну пособило.
– Веды, что старик Кряж глаголил, подействовали. Порошков-то чуть! Не могли они повлиять! – возразил Юско Жердяй. Он по своему ремеслу все измерял по весу, оценивал по сверканию. – Погляди, что смастерил. Подарочек!
Юско похвастал Солнцедару своей работой. Отдавать жениху завтра, в сузаботу, а похвалиться не терпелось уже в тяпницу.
– Дивное чудо! – воскликнул пораженный княжич. – Восхитительно!
– Чаво-сь? – не понял Юско.
Это было свитое из бронзовых нитей ожерелье, из двух жгутиков разной длины. Между жгутиками крепились попарно фигурки всех лесных зверей, на которых охотился Баско: длинноухие яровики, пышнохвостые лисицы, козули, дикие лошади и два тура, между которыми, пригибая быков за рога к земле, восседал сам Баско. Гарна помогала мужу укротить лошадь. Ожерелье сверкало. Юско покрыл его златом каким-то, одному ему известным, способом.
– Я тоже считаю, что слишком жирен дар этому Баско, – молвила Баянка. – Ожерелье сие для княжеской шеи.
– Князя в Мирно нет, – сурово возразил Юско. – Зато Баско каждое лето нам туренка или козулю приносит, дарит. Мы от его подарочка всю озябь сыты, мясо навялим, накоптим, насушим, и горя не знаем в холодную пору-то.
– Отнимет Гарна у мужа цацку! – не унималась Баянка. Зависть разъедала её мозг.
– Не отымет! Я намертво заклепаю у него на шее. Только с мертвого Баско, не дай Род, можно будет снять это украшение.
– Баско – достойный муж, – кивнул Солнцедар. – Таким охотником должны гордиться все в нашем Мирно.
– Люди бают, – встряла в разговор старая Резвана, – не Баско, а ты, Солнцедаре, чудовище повалил.
– Баско тура бы повалил, если бы Однорог меня растоптал. Мне просто повезло, что на меня первого тур обратил внимание.
– Повезло среблооку к щуке в сваты напроситься. Один хвост от него и остался! – сказала Баянка. – Скромность – девицы украшение. А на охоте важно, кто кого убил. Так-то, княжич. От людей правду не утаишь!
– Однорога-то – я. Верно, – усмехнулся Солнцедар. – А хотели-то - меня! Только Мать-Макошь так определила: пряжа Однорога кончилась, а моя ещё вьется. Забыл вчерась спросить тебя, Юско, чьи стрелы?
Солнцедар достал из мешка стрелы, которые просвистели рядом с ним в ночь турьего гона, положил на стол.
– Пойдем на двор, – сказал Юско. – Здесь темно. Не разобрать.
– Ожерелье в темноте сковал? Удивительно!
– Я тонкую работу на ощупь лажу и клепаю, – самодовольно ответил Юско. – Это уж у нас в роду такие все умельцы. Очи завяжи, а я на память всю свою работу сладить смогу.
– Дорогие стрелы, – подтвердил Юско, когда они с Солнцедаром оказались на свету божьем. – Конечик бронзовый, сплющенный, срезнем зовется. Я пирамидками кую наконечники, а эдакие – степная работа. У степных кузнецов бронзы мало, вот они и плющат. Древко не тростниковое, а из двух дощечек склеено, чтобы не гнулось. Тонкая работа. Где взял?
– Рядом со мной просвистели. Мнится, в меня метил стрелок, не в тура.
– Мать моя Макошь!
– Да, да, Юско. Все ещё грозит мне смерть в Мирно. Никак не уймется. Так, чьи стрелы?
– Стрелы есть у каждого гридня. Степной работы стрелы тоже есть у наших. Но с клееным древком стрелы смертоносные, для боя их приберегают гридни. На охоту не возьмут. Даже на турий гон. Может, на медведя и припасут. А попади в тебя сия стрелочка, так не сидели бы мы с тобой, княже, сегодня так вот запросто. И сынок бы мой страдал. Может, и уснул бы навеки. О, ужас!
– Надо выпить за чудесное исцеление Белотура. Только порошки ему давайте ещё несколько дней, пока огневица совсем не пройдет, и кашлять он перестанет. Надо, я ещё вам насыплю?
– И за твое спасение, Солнцедаре! Верно, сам Симарг отвел стрелы эти от твоего сердца.
В середине дня люди видели, как Юско с Солнцедаром, обнявшись и раскачиваясь, бродили по улицам, горланили песни. С заходом же солнца завалились спать у гридней на конюшне, и храпели там до самого утра.
* * *
Хотя и не принято было у сколотов чем-либо заниматься в сузаботу, для свадеб сделал народ исключение. Молодые макошане заключали миролюб, как правило, в листопадь, после уборки урожая и окончательной оценки запасов на холодную пору. Но для страстных Баско и Гарны Кряж и старцы сделали исключение: пусть уж в конце ярилки полюбятся всласть, если им не терпится. Свобода сердец выше замшелых обычаев. Тем более, что Баско пожертвовал богам целого быка.
Мирно среди палисадов макошан был известен пышностью и торжественностью свадебных обрядов, сопровождавших миролюб. Из других краев, заслышав о готовящейся свадьбе от торговых гостей, прибредали и приезжали верхом в Мирно любопытствующие и желающие выпить и закусить. После репника по всей земле люд обретал несколько бездельных седмиц до начала покоса и огородных прополок. Самое время жениться. Новобрачные обязаны были всех угóстить допьяна и досыта. Оттого всем палисадом помогали молодым организовывать праздничную церемонию. Но и приходящие не допускались к столу без подарка, пусть даже самого легкого и скромного, для жениха и невесты. За порядком следили старики. И главным тут был опять-таки ведун Кряж.
Начало торжеств устроили на поляне у терема ведуна. После надо было идти на капище и снова возвращаться в палисад, где на улице у земляны новобрачных устраивали пиршество. Погода радовала. Солнце не жарило, и по всем приметам дождь не должен был начаться. Сколоты предпочитали степенное торжество, которое растягивалось с сузаботы на неделовик, а то и до подидильника.
У других племен жених с невестой всякое вытворяли. Дикие в лесах на закатной стороне, как баяли гости, действовали бесцеремонно, и просто-напросто воровали своих будущих жён из отчих землянок. После традиционного похищения, они без каких-либо торжеств, возвратясь из лесу, начинали копать свою земляну или возводить шалаш, то есть вести обычную семейную жизнь. Новоиспеченные молодожёны трудились совместно и без всяких ссор или интриг со стороны родственников.
В полуденных землях во время свадьбы устраивали игрища, на которых жених показывал свою удаль. На иные испытания допускали только мужчин. Не для женских, особенно девичьих глаз, предназначались упражнения и тяжбы, которыми доказывали юноши, совершенно обнаженные, свою любовную силу. Зато стрельба из лука, метание дротиков, выездка молодых коней – на эти игрища допускали всех, даже маленьких детей. Пусть учатся, как следует владеть оружием.
В землях восходных, как сообщали купцы, вообще народ сходил с ума от любви. Юноши и девушки соревновались, стоя на бревне и колошматя друг друга бараньими чучелами, плотно набитыми соломой. Если жениха или невесту слишком скоро сбивали на землю их сверстники, то родственники расторгали помолвку. Если же жених и невеста хорошо умели сохранять равновесие, то шаманы совершали брачный обряд. При этом – стыдно даже упоминать! – жених платил за невесту её родичам выкуп в виде рабов, скотины, сребляных денежек или отрабатывал солнцеворот на их пастбищах в должности простого пастуха, если сокровищ не накопил до женитьбы.
В полуночных землях жили народы, у которых вообще не вошло в обычай создавать семьи. Бабы-медведицы там всё ещё верховодили, закрепляли за собой несколько мужчин на какое-то время, а когда у них рождался кто-нибудь, то мужчины уходили в другие шатры к тем женщинам, у которых ещё не было детей или дети уже подросли и могли сами о себе заботиться.
Сколоты считали себя более мудрыми в семейном строительстве. Хотя многие палисады поклонялись богине Макоши, мужчина являлся главой семьи, родители давали согласие и благословляли брак своих детей. Главное, чтобы будущие супруги тянулись друг к другу. Возраст невесты значения не имел. Случаев, когда мать и отец выдавали свою юную дочь замуж, вопреки её желанию, не сохранилось в памяти самых древних блюстителей нравственных традиций, таких как Вран и Шерстипуд.