Князь Солнцедар. 07.
Глава 3. Веселые русалки. Окончание.
Словарик и справочник мер и весов
Для совершеннолетних читателей. 18+
Через потайной узкий лаз Солнцедар вернулся в пещеру. Там, сутулясь, хозяйничали Искра и Дана. Они в прерывистом свете костра представились Солнцедару тонкими и высоченными девами, потому что обе русалки облачены были в длинные полотняные рубахи, чтобы не смущать мальчика своим телом, ради макошанских приличий. Но не ради тепла, потому что веханки с детства, как узнал мальчик, привыкали терпеть холод речной воды или болотной жижи.
Как-то раз Солнцедар спросил Искру, не зябнет ли она в морозы?
– А у тебя глаза или щеки в мороз зябнут ли? – переспросила Искра.
– Обычно, не зябнут. Только в сильный мороз.
– А я – вся, как твоя щека или глаз. Уразумел? Да ещё мех меня греет. Я же – мехоносица! Не забывай о сем, юнош.
Дана искусно сварила кашу из серого овса и розового проса, подсыпав в оловянный котелок горсть сушеных болотных ягод и щепоть белого песка из берестяного короба – для вкуса. Белый песок – соль – видел Солнцедар в княжеском тереме. Иногда сыпали немного этого дорогого порошка, привозимого гостями из стран полуночных, на окна, чтобы злые духи не залетели. Солили хлеб, мясо, рыбу перед тем, как сушить. Не портились такие запасы: мухи и черви – те же злые порождения Велеса, как духи – соли боялись.
Русалки дали Солнцедару деревянную ложицу. Подшутили: «Умеешь?» – «Знамо, умею! Не горстью же в горячий котелок лазать!»
Когда мальчик поел, начали беседу.
– А вы почему кашу не вкушаете, девы, ночь не спящие, – поинтересовался Солнцедар у русалок. Чувствуя тепло сытости, подымающееся из утробы до лба, он решил проявить учтивость. В котелке ещё и до половины каши не убыло.
– Нам кашу нельзя, малой, – покачала головой Искра. Дана положила ещё сучьев в очаг. Отсыревшие, они сначала шипели, пускали смолу, потом ярко вспыхивали, давая свет и жар. Дана откуда-то из темноты притянула большую рыбину и, проткнув ее длинной веткой, поместила на очаг.
– Вот наша пища. И тебе останется. С нами, малой, не оголодаешь! – сказала Дана. – А там, глядишь, вернется Груздь, притащит лакомства!
– Где вы берете зерно для каши? Зачем оно вам, раз кашу не вкушаете? – заинтересовался Солнцедар.
– Зерном и горохом рыбу кормим. Потом её же и ловим. Есть в реке большой среблоок. Очень он кашу любит. А мы его любим. Зри же, зубы у нас острые, рыбьи.
Дана ощерила свой большой рот, и мальчик даже отшатнулся – такие у этой девы были зубы длинные, на человеческие даже не похожие.
– А где вы по-нашему глаголить выучились? – полюбопытствовал Солнцедар. – Или вы вместе с Груздем в наши палисады тайно похаживаете?
– Упаси меня, Симарг! – воскликнула Искра.
– Мы долго живем здесь, с рыбаками дружимся, – пояснила Дана. – Мы им в мережи рыбу нагоняем, и они нас не обижают. От них да от Груздя и переняли словеса сколотские.
– Очень даже «не обижают»! – поддакнула Искра. – Иные и подарки нам дарят. И все такое прочее!
Дана лягнула подругу длинной ногой, сморщила носик и что-то шепнула по-вехски.
– Маленький, – согласно кивнула Искра. – А я ничего ему и не сказала, что ребятятам не по уму.
– Рыбаки о нас никому не бают по-трезвому, – объяснила Дана Солнцедару. – А с хмельных спрос невелик. Вот мы ночами и шмыгаем вдоль всего Ускола, неузнанные и неуловимые. И ты, если что, про нас не глаголь никому. Не надо!
– Давно уж наш Груздь мысль лелеял, сколотского сына приручить и воспитать, чтобы поняли нашу жизнь сколоты и не убивали бы нас, вехов, – задумчиво произнесла Искра. – Вот ему Мать-Макошь тебя, малой, и привела. Знать, жирнющего же среблоока ей наш Груздь пожертвовал!
– Я не хочу жить под землей, – сказал Солнцедар. – Я привык в палисаде с тятей, с мамкой и няньками, с сестрами, со всей гридью. Плохо мне тут!
– Груздь тебя на привязь не посадит, не страшись! Не пес ты, не раб. Никто тебя тут не приневолит, – улыбнулась Искра. – В нашем речном краю весело, вольно. Обживись, и после сам не захочешь к макошанам вертаться. У Груздя же в норе, как в земляне вашей, в озябь – теплее, а в теплынь – свежее.
– Я не в земляне рос, в тереме!
– Знамо дело! – притворно охнула Дана. – Уж не княжичем ли ты, отроче, себя мнишь? Рубашонка твоя, вишь ты, не гарная, лик чумазый, но гордый, как у златопера, уклейку заглотившего.
– То, что рубаху я извозил, так это с непривычки в пещере. Утром в реке прополощу. Я умею. И, в самом деле, я – княжий сын. Диду Груздь придет, он вас вразумит. За кашу, Симарг спасет вас. А от меня исполать вам, девы. Утро скоро ли?
– Дидилу на небе видел? – спросила Дана.
– Светит ярко, – ответил Солнцедар.
– Значит, утро ещё не скоро. В эту календу теплыни Дидила с вечера на небесях. А тебя кашица в сон потянула? Так приляг, а мы рыбой похрустим.
– Я спать не хочу. Весь день проспал. Ведомо вам, меня диду Груздь от медведя спас?
– Ведомо, – кивнула Искра. – Тятя поплелся в ваш палисад. Он высмотрит, вынюхает, подслушает, можно ли тебе, отроче, к своим ворочаться.
– А почто же не можно к своим-то?
– А по то, – передразнила Солнцедара Искра, – что «своих» в твоем палисаде уже и нет никого! Слуги Велеса всех разогнали. И такое может быть.
– Ты, Искра, лешего тятей кличешь? – уточнил Солнцедар.
– Тебя Груздь спас, а я – дщерь евонная! – с той же насмешливой интонаций ответила Искра, состроила мальчику козу. – По-вашему Груздь должен меня кликать «донюшка». А тебе, отроче, я сестрица названная отныне.
– А Дана тогда кто?
– А Дана, – Искра сделала страшные глаза, – как люди бают, тебе – злая мачеха.
– Собралась семья у очажка! – проворчала Дана.
– Мой отец и его гридни злых людей давно уж прогнали, – предположил Солнцедар. – Теперь меня в лесу шукают. Воротиться мне надобно. Матушка, поди, плачет.
– Поплачет и перестанет, – сердито буркнула Дана. – Лизни-ка, отроче!
Дана отломила от прожаренного бока рыбины пахнущий еловым дымом кусок и протянула его Солнцедару.
– Да подуй сперва, княже, - предостерегла русалка. - Язык свой княжий ошпаришь, и нас казнят твои гридни-охранители.
Русалки рассыпались быстрым сиплым смешком. Девы откусывали рыбью мякоть вместе с костями, быстро пережевывали, глотали, запивая какой-то темной водой из деревянных чарок.
– Что это вы пьете? – спросил Солнцедар. – Я чаю, не сурью медовую?
– Пьянó, – ответила Искра.
Дана окоротила любопытство мальчика:
– Для малых сие – яд. Тебе нельзя пока это пить и даже пробовать. – И продолжила свою предыдущую мысль. – Смешного мало. Выудят нас гридни из реки и изжарят в жертву вашим богам.
– Не ведаешь ты, отроче, – добавила Искра. – Матушку мою так и умертвили на костре ещё при князе Творимире. Помнишь ли то дело? Да тебя, поди, ещё и на свете не было!
– Творимир – дедушка мой, – насупился Солнцедар.
В голове мальчугана пронеслось, что старшие рассказывали ему, как в давние лета рыбаки изловили запутавшуюся в сети ведьму, отдали её княжьим гридням, и те по совету ведунов принесли в жертву Макоши это странное волосатое порождение речной тины, которое притворялось женщиной и умоляло на сколотском языке отпустить её на волю, обратно в реку. Сулила русалка гридням злато-среблу, да не навела она морок на бравых воинов. Голову ей камнем разбили до белой мякоти – умолкла. Горела долго. Видно, много воды она насосала, ведьма та речная.
Солнцедар исподлобья взглянул на веханок. Он бы, вероятно, не захотел убивать таких веселых и домовитых девушек, хотя и сильно не похожих на коротконогих и склонных к полноте макошанок. У молодок в палисаде лица круглые и румяные, у этих – сильно вытянутые с выпирающими надглазьями и бледные. Однако, теперь, выведав, из чьего рода Солнцедар, как бы не отомстили русалки ему за мать Искры.
Но такой мысли у веханок, по-видимому, даже не возникало. Как позже понял Солнцедар, к смерти своих соплеменников вехи относились легко и с философским спокойствием. Этот народ долгожителей, уходящий с лица земли в продолжение многих тысяч лет, привык видеть в смерти избавление от тягот своего скрытного существования.
Отхлебывая из своих чарок, русалки все больше оживлялись, разболтались, путая сколотские слова с непонятной Солнцедару речью вехов, стали развлекать мальчика своими безделушками. Как и макошанки, эти веханки любили замысловатое и сверкающее. Взяв с Солнцедара заветное слово держать увиденное в тайне, Искра извлекла к свету очага из потаенного закоулка пещеры горшок со звенящей среблой и берестяной коробок со златом. Сколько нежно-пушистых векш и пышных кун отдал гостям, меняющим металлы на торжищах, старый Груздь за эти сокровища, трудно было даже представить. Чисел таких Солнцедар ещё не уразумел. Долгие годы копились в пещере эти безделицы: подвески, пряжки, мониста и цепочки из светлого или розоватого, как цвет круглой Дидилы в первую календу теплыни, металла, изготовленные искусниками в полуденных или закатных землях. В ночной тиши примеряли золотые украшения Дана и Искра, то и дело со смехом вырывая одна из рук другой кошечьими движениями какую-нибудь изящную рыбку или змейку, бусики из разноцветного стекла или каменьев, нанизанных на конский волос, кокошник или обруч-очельник, которые они нацепляли на свои длинные светлые волосы, рассыпавшиеся без скрепления во все стороны. Русалки сами себя видеть не могли, слишком темно было в пещере, чтобы разобрать отражение в чёрном озерце у входа в пещеру, и они постоянно теребили Солнцедара, требуя оценить их красоту. Эти металлические безделицы, разумеется, были им не нужны днем. Они бы помешали жизни в речных струях этим таинственным, отделенным от мира людей, созданиям Макоши-Праматери. Пользу приносили лишь медные иглы для шиться или бронзовые крючки, которыми пользовались люди для ловли толстых златоперов, ленивых среблооков, коварных щук и зубастых сомов. Эти предметы значительно облегчали труд рыбаков и жизнь самих русалок. Хотя Искра, храбрясь и рисуясь перед Солнцедаром, уверяла, что может на спор выловить из Ускола любую рыбу, большую и даже мелкую, голыми руками. И показывала мальчику свои длинные и острые, как у кошки, ногти.
До рассвета так и не уснули. Солнцедар узнал много интересного от русалок и сам рассказал им о жизни макошан и о своих родителях, сестрах, друзьях из числа юных гридней. Искра была дочерью Груздя, а Дана – его подругой. Вообще-то Дана родилась далеко отсюда в лесах у широкого Борисфена, там, где могучая река впадает в бескрайнее соленое озеро, которое называется Понт. Леса в тех землях редкие и деревья совсем не такие, как растут на берегах Ускола. Русалки скрываются в камышах и в норах, которые роют в песчаных берегах реки. Постепенно за сотни лет сколоты все гуще заселяли пустоши и рощи по берегам Борисфена, а из Понта мимо жилья Даны двигались челны и плоты гостей в полуночные страны. Опасаясь сколотов, Дана по ночам цеплялась к днищу челна и весь день плыла под плеск весел вместе с караваном челнов.
– А как же ты под водой дышать сподобилась? – удивился Солнцедар.
– Мы через тростинку, пустую внутри, дышим. Перевернемся спиной ко дну реки, носом наверх, вставим в ноздри тростники и дышим. Длинные волосы, как водяная трава, скрывают нас от ока людского. Можем даже и спать под водой. Привыкли.
– А поймали бы тебя гости, что тогда? – требовал драматических подробностей Солнцедар.
– Известно что, – засмеялась Искра. – Умертвили бы водяную деву гости. Люди из всех земель страшатся нас, водяных людей. И не было бы тут сей миг нашей обережницы Даны. Может быть, не сразу бы умертвили, а поначалу натешились. Но все равно после умертвили бы. Не нужны мы ни сколотам, ни неврам, ни гостям из-за Понта, девы-мехоносицы.
– Замолчи, Искрена! – перебила её Дана. – Раскаркалась, как старая ворона, расквакалась, как жабий князь в летнюю ночь. Род милостив, может, и не умертвили бы. А вот Солнцедар, если и вправду княжич, как вырастет большой и сильный, так и всем сколотам заповедает обижать нас, веханок мирных. Правда ведь, малой?
– А ты, Данка, значит, против лишь того, чтобы тебя умертвили? – заплетающимся от пьяна и предутренней дремы языком уточнила Искра. – А чтобы натешились тобой гости, ты не против?
– Какая же ты глупая, Искрена! – возмутилась Дана. – Кривду баешь! И как тебе только не икается, Велес тебя подери! Я же ж Груздя жена теперь. И к тому же ваша с княжичем мачеха. На что мне те гости поганые?
– Это здесь ты жена, а тогда-то в Борисфене ты и про Груздя, и про меня не ведала. Уж и не тешила ли ты гостей, Данка, раз далеко они тебя с собой везли?
– Заткни рыбьей головой ей рот, юнош! Так уже надоела мне эта Искрена. Сымай-ко златые безделицы, сорока болтливая. Затаим. А ну, как сей част, вернется Груздь? Заругается!
Ещё узнал Солнцедар, что у Груздя есть сын по имени Пан. В давние лета Пан ушлепал в земли полуденные. Где он, что с ним, Груздь не знает. Так уж у вехов повелось: сын возмужал – в даль убежал. Искра с Даной в следующую озябь намеревались уплыть гораздо дальше на полдень и отыскать старшего брата. Поведали русалки, что у каждого веха есть особая свистулька. Люди не слышат этот свист, а вехи хорошо различают. Особенно под водой. Когда вех свистит в минулу опасности, то другие вехи издалека мчатся ему на помощь. Вчера Груздь посвистел, и Дана с Искрой приплыли. Теперь вот малого забавляют. Это так уж устроил бог Род уши в вехов, что слышат они и тонкие и грубые звуки лучше, чем сколоты.
Солнцедар объяснил русалкам, как коней взнуздать, чтобы потом, ловчее устроив свое гузно на мягкой попоне, на конях по степи скакать с ветром наперегонки и держаться не за уши или гриву стремительного животного, а за надежную кожаную веревку – уздечку, да и ею же управлять движением послушного копытного. Однако же Дану и Искру, к удивлению мальчика, коневодство не очень заинтересовало, а вот подробности свадебного уряда, они выспросили у Солнцедара с точностью до волоска.
У макошан так было заведено исстари, что юнош и дева прежде, чем стать супругами, должны были выполнить множество условий. Свадьбу устраивали в средницы ярилки или уж в иды листопади, когда все работы в полях и лесах завершены. Это для разных макошан: землепашцы женились после сбора урожая, гридни – после победного похода, рыбаки – после большого улова.
– Про рыбаков поподробнее, – просила Искра.
Рыбаков среди макошан не очень много. В основном, такие занятия у людей в Мирно: звероловы, лесорубы и резчики по дереву, гридни да землепашцы. А вот у перунов в степях – там скотоводы, ковали-бронзовары, гончары-глиномесы и всякие другие ремесленники. Так втолковывал русалкам мальчик про разделение труда между племенами сколотов.
В жены берут дев из других палисадов, из степных селений или из других земель. Но это редко. У богатых сваты ездят в закатные или полуденные земли за невестами с дарами для родителей избранницы, которая, по мнению сватов, жениху приглянется. И редко возвращаются отважные сваты. Дикие в лесах разбойничают: отнимут и дары, и деву, если на обратном пути сватов повстречают. Велес их наводит на мирян, диких-то!
Чаще же молодежь знакомиться так. Собираются все из одного палисада, но с разных концов поселения, в конце ярилкиного времени на высоком берегу Ускола парни и девицы на ночь до утра, на гуслях играют, в дудки дудят, песни поют, ладинцы водят, костры-лельники жгут и босыми сигают над пламенем – это чтобы девицы рубахи свои выше коленок задирали. В долгой-то рубахе как сиганешь? Можно и в костер грянуться, в золе измазаться на потеху юношеству. До смерти не обгоришь, но в золу попробуй после ототри, отстирай! Не гарно это для девицы! Зола – дурная примета. А как задрала рубаху дева, то и гляди, не зевай: ноги ровные белые – наш человек, а кривые, толстые и черным пухом поросшие – не дева то, а ведьма. Такая мужа загрызет, когда спать лягут.
Иначе как заставишь девушку рубаху приподнять до лядвий? А поглядеть на её коленки всем парням любо. Вот и сложился этот обычай - через пламя сигать.
В самое темное время ночи расходятся девушки на десницу, то есть направо, юноши на шуйцу, то есть налево, скидывают с себя всю одежду и в воду – сиг! По Усколу плывут навстречу друг другу. Парни озоруют, щиплют дев, а те кричат пронзительно, отгоняют парней такими соромными словесами, значения которых Солнцедар ещё не уразумел. Никто не серчает, обижаться в лельник не полагается. Зато уж и веселятся все молодые от души. Даже и женатые являются на подобную вечерину. Мужьям, конечно, горько и злобиво, наблюдать, как их женок всякие посторонние парни в воде лапают, мнут и щиплют за гузно. Традиция! Женкам тоже хочется вспомнить свою медово-бедовую юность! Правда, девки молодые таких жёнок из воды прогоняют, ругаются, а со сверстниками обнимаются, отвлекают их от «старушек». Некоторые после того в листопадь и свадьбу играют, миролюб заключают.
Свадьба – дорогое удовольствие. Иные из смердов-чернопашцев норовят с девами возлечь и без свадьбы. Таких вольнолюбцев ведун наказывает. Гридни выпорют пеньковыми кнутами отступника и его жену неосвященную! Без церемонии, без воздаяния богам и их жрецам-ведунам миролюб не считается.
Потому что по нраву людям «окармливание», угощение соплеменников женихом и невестой. Надо всех ближних и родных, а также ведуна, князя, всех гостей на свадьбе, угóстить, как боги велели, то есть накормить вкусным и напоить брагой. Пришедшие же на свадебный пир что-нибудь дарят молодым супругам и лестные словеса им глаголят. Дарят, кто что может: князь – бронзовое орало молодому сколоту для его плуга и златые серьги его невесте для пущей её красы, ведун – короб снадобья целебного, все прочие – домашнее зверьё и куны для обмена на торжище.
– А пьяно в вашем палисаде пьют? – спросила Искра.
– Да почем он знает, – перебила её Дана. – Малой ещё! Хоть браги уж, я чаю, отведал, озорник!
– Медовой браги, сурьи, я отведал, – гордо признался Солнцедар. – А свекольную брагу пьют чернопашцы. Ту не вкушал.
– Поди, уши-то тебе мамка за то и надрала? – поинтересовалась Дана.
– А матушке мы не баяли. Это Богумилка, сестра старшая, меня подначила. А после дразнила, что матушке наветит на меня. Да смолчала, знать. Вот они, уши-то, целёхоньки!
Жениха и невесту ведун вокруг идолов и жертвенника водит, миролюбные веды глаголит. Этот обряд у сколотов освящением зовется. Руки молодым перевьют рушником белым. На нем красным – молвицы, руны обережные. У невесты на голове кокошник, золотыми нитями шитый, нередко, позаимствованный у богатых соседей. В косах ленты разноцветные (это в листопадь) или цветы (это в ярилкины иды). У жениха волосы стягивает красный кожаный ремешок – снурок или очелок. На снурке подвешены золотые обереги – для всего палисада одни и те же. У князя хранятся и в день свадьбы жениху под присмотр ведуна выдаются.
Невеста зарекается будущему мужу огнем. Жених факелом прижигает невесте руку, шуйцу, один миг всего. Но больно девице, а парню страшно. Если муж умирает, его – на погребальный костер. А женку-то следом за ним и спалят, по то, что огневой зарок давала. Снять сей зарок самой бабе с себя никак нельзя. В Мирно все женщины счастливы! Вдов горемычных нет. Вдов сжигают. Не всегда, конечно. Иную, кто пригожая или многодетная, особенно, ведун от огневого зарока освобождает или откладывает на несколько лет. А там – и забудут. Такова власть ведунов в сколотских палисадах. Они, колдуны и лекари, ведают жизнью и смертью, не князь.
Наконец, перед дубовым идолом Матери-Макоши невеста снимает с жениха снурок, а тот со своей суженой – кокошник. Девушки-ведуницы, которых на это действие ведун уполномочит, расплетают девичьи косы, расхватывают себе ленты, цветы и приплетают волосы невесты к волосам жениха. Так голова к голове невесту с женихом и ведут к столу всеобщего угощенья. Пусть живут долго вместе, да добра наживают и деток.
– Любо мне такое внимать! – мечтательно вздохнула Искра. – Как бы и мне хотелось побывать на свадьбе, все самой узреть, и, ежели жених пригожий, невесте позавидовать!
– А вот подрастет Солнцедар, возмужает, невеста ему приглянется, тогда ты к нему на свадьбу и пришлепаешь народ постращать боками своими кудлатыми! – пошутила Дана.
– Это несправедливо, что боги заповедали сколотам веханок в жены брать! – вскрикнула Искра. – Я бы хотела иметь мужа такого, чтобы голенький был, как лягушонок. А женка ведь и мохнатой может быть. Сидит в земляне, деток нянчит! Кто её видит, окромя мужа еённого? Уж я бы огневого зарока не устрашилась!
– По матушкиным следам пройтись захотелось? – осадила её Дана. – Не суй свой нос к сколотам, отколют!
– А интересно, в тех ли богов верят вехи, что и сколоты? – перебил её Солнцедар. – Глаголь, Дана.
Мальчику не хотелось возвращаться к страшной теме убийства русалки воинами его деда. Ведь хмельные девы могли и позабыть обещание заботиться о Солнцедаре и отомстить внуку своего кровного врага. Одним махом своих острых когтей они способны оторвать ребенку голову. Только ничего подобного в мозгах у веселых русалок не возникло.
Дана сказала:
– Боги у нас общие. Может быть, имена у них разные, потому что речь вехов древнее языка сколотов, но суть одна.
– И Перуну поклоняетесь?
– Как же ему не поклоняться! – воскликнула Искра. – Перун могуч. Красивый мужчина! А блискавицей своей он и в воде может русалочку пощекотать. Мало не покажется! Глаголь, Дана!
И Дана поведала историю о том, как сорок сороков лет назад у полноводной реки полюбил молодой рыбак по имени Вар, по прозвищу Борисфен, юную русалку Славуту, краше которой среди людей – и вехов, и сколотов, – ни прежде, ни после уже не рождалось. Горда и сильна была та Славута, но и у неё сердце не из гранита. Узрела она, как ныряет в водный поток, ставя мережи, рыбак, плечистый и с большими голубыми очами, так и пожелала его своим мужем. И длинные зеленые волосы Славуты, и её алые уста очаровали рыбака.
Уж хотели они прямо на берегу полюбиться, и вдруг – бац! Молнии-блискавицы посыпались одна за другой. Оказалось, что бог Перун тоже на Славуту свой глаз положил, как люди баяли. Только ему недосуг было ей об этом сообщить. Может быть, стеснялся разрешения просить у родителей Славуты, простых вехов роду некняжеского? А и признался бы Перун Славуте в любви, ещё неизвестно, согласилась бы возлечь с ним гордая русалка. У Перуна-то вашего, один Род ведает, сколько уже красных дев и пригожих женок на облачной лежанке побывало. Нет, я ничего не хочу сказать плохого, Перун, как мужчина очень даже замечательный. Но сердцу не прикажешь. К тому же напугал он Славуту своей блискавицей. С девушками надо нежнее обращаться! Запомни се, Солнцедаре!
Славута – к Борисфену. Обнялись, вскочили на плывущую дубовую колоду и давай, что было сил, загребать от Перуна. Ну, сами понимаете, русалку и рыбака плавать учить не надо. Так руками и ногами захлопали по волнам, что чуть не скрылись от бога. Надеялись, что на ходу Перун в них блискавицей не попадет, не достанет, промажет.
Перун обиды не стерпел. «Гай! – вскричал, вскипел, перстом с неба погрозил. – Вы так, нечестивцы бесстрашные! Пожалеете же!» Камнями засыпал течение реки. Доныне в том месте камни торчат, и вода быстро по ним перекатывается. Но бревно застряло. Перун в него – хлоп блискавицей. Бревно расщепил надвое. Уж если дуб раскололся, то о людях и баять нечего. Погибли. Не рассчитал силушки своей Перун-Громосланец. Я чаю, деву он убивать не желал. Но сотворит бог – людям не исправить. Так всегда: если не любовь сжигает сердца юных, то испепелит их гнев ревнивца.
И случилось диво. Не позволила Мать-Макошь изгладиться из людской памяти именам этих двух влюбленных, так восхитила её храбрость человечков, восставших против её любострастного сынка-муженька. Расколотое бревно превратилось в две дубовые рощи, вставшие по обе стороны реки у тех камней. Я сама эти рощи видала. И между этими дубравами всегда радуга. Это богиня соединяет Славуту с тем рыбаком, с Борисфеном. И радугу ту дивную даже самые яркие блискавицы Перуновы разъять не могут. По то, что даже божья правда – это лишь слово, намерение и поучение, а любовь выше всяких слов. Любовь выше правды.
И устроила Макошь-Судьбопрядица так, что мы, вехи, называем реку ту Борисфеном, а вы, сколоты, зовете Славутичем. Это значит, вехи помнят сколота, а сколоты – веханку. О, как получилось! На все божья воля.