Белгородская рапсодия. 37.
Глава 18. Сельский учитель.
Детектив, военные приключения, мелодрама, эротика. Весна 1941 года. Белгород. Студент-филолог Федор влюбляется в свою ученицу, дочь начальника городского отдела НКВД. Сильные негасимые чувства юноша и девушка пронесут в своих сердцах сквозь годы войны, разлуку, лишения, интриги врагов, предательство друзей. Федор потеряет лицо, фамилию, здоровье ради того, чтобы вновь быть рядом с любимой.
Центральная усадьба колхоза «Путь Ильича» в десяти километрах от окраины Валуек, поселка городского типа севернее Белгорода, в войну была полностью сожжена и закатана танковыми гусеницами в чернозем. За четыре года после освобождения колхоз восстановил прежний облик. Помогло государство. К тому же очень инициативного председателя прислали в колхоз из Белгорода, коммуниста, высокого с приятным волевым лицом демобилизованного майора. Люди сразу разведали, что это ветеран из латышских стрелков, значит, с ним шутки плохи. Дознались, что контуженный в боях латыш прибыл с молодой женой прямо из Москвы, где долго залечивали его раны в разных госпиталях. Проголосовали колхозники, — а оставались тут после войны, в основном, женщины и старухи, мужички инвалиды и совсем деды, возвратившиеся из мест, куда бежали от огненного девятого вала в сорок первом, — за избрание нового председателя практически единогласно.
Так бывший генерал госбезопасности Игорь Эвергрин стал руководить сельским хозяйством. Он истребовал из центра лесоматериалы и кирпич. Все деньги колхоза и кредиты госбанка пустил на строительства домиков для молодых специалистов, распорядился возвести водокачку, амбулаторию, баню, школу, клуб, в двух комнатках которого и угнездилось правление колхоза и местная бухгалтерия. Вдоль дорог насадили черешни, сливы и яблони. Технику укрыли в новых сараях. В полях заколосилась пшеница, расцвели подсолнечник и бахчевые, в свинарнике захрюкали свиньи, в коровнике замычали коровы. И лошадки орловской породы зафыркали в конюшне. У мазанок колхозников закудахтали куры, закрякали утки и зашипели злые гуси вокруг колхозного пруда. А в пруд напустили карпов и толстолобиков. Одноглазый сторож зорко приглядывал, чтобы чужие не вылавливали эту жирную рыбу, а местным подросткам разрешалось пробавляться и развлекаться рыбалкой. Каждую субботу на выбеленную стену клуба вечером кинопередвижка проецировала какую-нибудь «трофейную» киноленту. В непогожие дни и зимой, конечно, это делалось в самом актовом зале клуба. Была открыта даже рабочая столовая, по вечерам переходившая, к вящему удивлению старожилов, на ресторанное меню. Хотя посетителей не было. Не привыкли ещё белгородские колхозники коротать вечера по-загранич-ному с рюмочкой кальвадоса под звуки американского музыкального автомата «Джук-бокс», какой-то загадочной магией доставленного в хозяйство Эвергрина из Москвы. Ещё два десятилетия оставалось до шокировавших советских людей музыкальных фильмов «Шербурские зонтики» и «Мужчина и женщина». Ведь легчайшей блондинке Екатерине Морисовне Дорлеак (это по матери она — Денёв) исполнилось в 1946 всего лишь три годика, а черноглазой Анук Эме (по паспорту — Франсуаза Генриховна Дрейфус) — четырнадцать лет. А в отечественных кинокомедиях «Трактористы» и «Свинарка и пастух», если и выпивали, то по хатам. Одним словом, этот латышский стрелок не жалел сил и средств, делал, что мог, чтобы поднять в колхозе культуру, а с ней и улучшить настроение колхозников и колхозниц.
Отстроены были и несколько иных административных зданий: отделение почты и милицейский пункт охраны порядка — «участок». На почту служить, в амбулаторию лечить и в сельпо торговать приезжали служащие из Валуек, куда дважды в день ходил автобус. Утром привозил на работу «городских», вечером увозил спать восвояси. Милиционер же так и поселился в колхозе. Хорошие домики отстроил председатель для молодого пополнения сельчан: каждой приезжей семье выделялась половина дома с прилежащим огородом и подсобными помещениями, удобными для тех, у кого был мотоцикл или появлялось желание откормить поросенка.
В субботу участковый, сержант милиции Бекбулат Кабаевич Ихбердеев, уроженец Ижевска, вышел из своего дома по заведенному порядку встретить утренний автобус из Валуек. Наблюдал ежедневно. Мало ли кого занесет в их благополучный колхоз! На сладкое тараканы сбегаются.
Кроме тех работников, которых знал в лицо Ихбердеев, из автобуса вышел демобилизованный военный с тремя желтыми нашивками на потрепанной гимнастерке, в пилотке без звездочки и без какого-либо багажа. Последнее обстоятельство показалось сержанту особенно подозрительным. Дело в том, что, возвратившись в Белгород из Ташкента, Федор остановился у дяди Ондрия. У него в квартире и оставил свои пожитки. Федор не знал, не гадал, как встретят его супруги Эвергрин, ведь почти шесть лет прошло с его последней встречи с генералом. Заметив милиционера, Федор подошел к нему, спросил:
— Товарищ сержант, где правление колхоза? Как туда пройти?
— А вы кто, гражданин? Попрошу документики! — строго окоротил приезжего Ихбердеев.
— Глядите! — Федор достал из внутреннего кармана новенький паспорт. — Документики у меня в порядке. Не подозревал, что колхозы теперь приравнены к особо охраняемым объектам.
— А звание у вас какое, товарищ? — недовольно спросил милиционер, которому ирония приезжего показалась неуместной.
— Я демобилизован, товарищ сержант, капитан артиллерии в запасе, — ответил Федор бдительному стражу. — Угодно взглянуть на моё удостоверение офицера запаса?
— А что же к нам привело? — немного смягчился милиционер. — Слышали, наверное, что работы у нас много. Всем до макушки насыплет дел наш председатель. Оставайтесь у нас. Вы, я вижу, покалечены сильно, но руки на месте. А это, товарищ, сегодня главное. Сильных рук не хватает!
«Конечно, — подумал Федор. — Если половина здоровых людей за решеткой или в ссылке, а другая половина за ними надзирает и проверяет документы у каждого встречного-поперечного, то для работы в поле, где взять руки? Только пленные немцы нас и выручают».
Как подтверждение мысли Федора, мимо промаршировали несколько расхристанных, заранее подготовившихся к полуденному зною, немцев, которых сопровождал усталый и равнодушный солдат с ППШ. Пленные работали на стройках социализма, которые развернул председатель Эвергрин со всей своей наследственной американской предприимчивостью. Федору показался один из пленных знакомым. Не тот ли это строптивый унтер, что не сложил оружие десятого мая сорок пятого года в Либаве? Впрочем, немцы все на одно лицо, особенно унылые военнопленные, пока не обретшие надежду на освобождение.
— Я бы хотел на этот счет посоветоваться с председателем колхоза, — ответил Федор. — Если не особо торопитесь, проводите меня, сержант?
— Нет, я ещё не завтракал, товарищ! — отказался Ихбердеев. — Я в столовую. Не хотите ли чайку с черешневым вареньем? Местный продукт. А если в правление, то ступайте прямо по этой новой аллее. Увидите клуб. Над дверью красный плакат: «Каждое зерно — государству и народу!» В клубе у нас правление. Ещё не построили отдельную контору. Наш председатель решил, что надо школу, почту и баню в первую очередь сооружать. Даже участок во вторую очередь поставил. А я и не обижаюсь. А вы знакомы с председателем? Может, служили вместе?
Федя оглядел сверху вниз юного милиционера с тонкой ниточкой черных усиков под плоским носом, соврал:
— Мы с ним вместе не служили. Родные места тут мои.
— Ну, все равно, товарищ капитан Ромов, будем знакомы. — Милиционер пожал руку военному. — Я сержант Ихбердеев. Родился и рос в Удмуртии. Там и призвали меня, а повоевать не успел. Решил продолжать службу в милиции. Борюсь со злом! По мере сил, конечно!
В клубе верткая конторская работница, встреченная Федором, указала ему на дверь в кабинет председателя. Федор вошел, кашлянул. Эвергрин смотрел в окно и докуривал папироску в форточку. Он не оглянулся. Все так же коротко стрижен, только в черном ежике больше седины. Одет по-сельски: широкие брюки, заправленные в кожаные офицерские сапоги, белая рубаха-вышиванка с закатанными выше локтей рукавами.
— Я жду тебя уже два года, Федя! — Эвергрин повернулся, бросил в пепельницу окурок и подошел к Федору. — Не верил, что тебя убьют, хотя справки я не наводил, по правде сказать. Но надеялся. Значит, напрасно. Don’t keep a dog and bark yourself (Не надейся на собаку, а лай сам. Английская поговорка: хочешь, чтобы было сделано хорошо — сделай сам). - Эвергрин издал горловой смешок, не улыбаясь. - А ты, Федя, не торопился повидать своих старых друзей! Я вообще-то не курю. Папиросы для гостей. А вот увидел тебя на аллее и задымил.
— Я только месяц как демобилизован, товарищ генерал. Или уже полковник, может быть, майор?
— Корея?
— Так точно!
— А Гали нет. Они с сыном путешествуют на лайнере по Черному морю. Только в понедельник вернутся. Здесь её подождешь?
— А можно?
— У меня в доме на чердачке гостевая комната вполне в духе Тургенева. Живи! Только удобства во дворе. Сам понимаешь — село! Водопровод тянем, а канализацию пока не устроили.
— Нет уж, я вернусь пока в Белгород. Приеду снова в понедельник или во вторник.
— Плохо, что у тебя нет диплома, товарищ Ромов. Но извинительно после войны. Я хотел предложить тебе остаться учителем в нашей школе. Начальная, но школа. Детей много из окрестных деревенек набирается. Будь учителем. Институт окончишь заочно. Сельский учитель, ветеран войны, можно сказать, герой. И скромный — в Москву, Ленинград не лезет. Отдает все силы родному краю. Как это романтично! В твоем стиле, Федя.
— Я собирался подать документы в Воронежский педагогический. Так и планировал.
— Вот видишь! Я угадал. Мы с тобой вообще мыслим в одном направлении, заметил? И цель у нас общая. — Эвергрин пристально глянул на Федора, который не отвел, не опустил глаза. — До сентября ещё время есть. Успеешь подать все бумаги. Оформишься без хлопот, а пока у нас пообживешься. До весны на чердачке у нас перекантуешься. А к следующему лету нам немцы все необходимое жилье достроят. Поселишься рядом, будешь у нас на глазах.
— А Галя работает?
— Галя образованная. Она директор школы. Директора всегда есть, а учителей нет. Ты ей поможешь. Она доныне в неведении, что ты жив. Уж не знаю, обрадуется ли? Меня твое появление не обрадовало, если уж начистоту.
— Послушайте, Игорь Джоржевич! — раздражился Федор. — Я никак не могу понять: вы садист или мазохист? Значение этих слов вам известно?
Эвергрин утвердительно кивнул, предложил жестом Федору присесть. Сам устроился не за письменным столом, а на стуле для посетителей у стены. Федор сел с ним рядом, произнес патетически:
— Я люблю Галину, вашу жену. Лишь её образ спасал меня от жестокостей, грубостей и опасностей на фронте. Я мечтал все эти годы лишь об одном: увидеть Галю! Мне моя мечта придавала силы. Ради Гали я и убивал… И я уцелел, вашими козням вопреки. Я верю, что и Галя меня любит. А вы устраиваете всем нам невыносимые муки: жена терзается, любимый на чердаке, старый муж наблюдает, ревнует! Не понимаю, зачем вам это надо? Весь этот фарс закончится плохо.
— Вероятно, любит тебя Галина. Любит саму память о тебе, якобы, павшем геройской смертью. Только за Галю я спокоен. Никогда и ни с кем она мне не изменит. Аристократка! Не в отца пошла, а в мать. Степан слабину, порой, допускал. Галя же - стальное и чистое создание. Ты её узнать не успел, а я с детства её осязаю, как собственное сердце. - Эвергрин прижал руку к груди. - Тук-тук - это Галя, она моя кровинушка, моё всё, если так можно по-русски выразиться. Следовательно, я страдать не буду. На счет страданий Галины и твоих я не уверен. Значит, я садист.
— Вам не хватило зла, что причиняли вы людям, когда служили в НКВД? А, товарищ Эвергрин?
— Война все списала. И более того, верь не верь, подписывая расстрельные списки, (и такое случалось!) я никогда не злорадствовал. Служба такая. Не я, так другие бы сделали это. Система! Мы с тобой её не сломаем. А ведь я восстал-таки.
— И за это вас в эту дыру заткнули?
— Это не «дыра», как ты выразился! Здесь люди жили до нас с тобой, будут прекрасно жить и после нас. Место очень хорошее. Важно собрать людей, кто поможет народу на пепелище насадить вишневый сад. Превратить пустырь в современную усадьбу с радио и, в будущем, с телевидением, как в Америке. Тебе известно значение слова «телевидение»?
Федор отрицательно качнул головой, сказал:
— За что же вас разжаловали? Галя знает? Можете рассказать, или это тайна?
— А ты мне можешь рассказать, как умер Степан Афанасьевич? Мне донесли, что твоя батарея была неподалеку от разбитых блиндажей штаба армии. Может, знаешь подробности?
— Я поклялся, что открою это лишь Галине. Так Степан Афанасьевич просил перед смертью. Его завалило в землянке. Когда донесли до санитаров, он был уже не живым. Мне сказал лишь несколько слов. Несколько чрезвычайно важных для Гали слов.
— О деньгах?
— О каких ещё деньгах? О Галиной матери!
Эвергрин помолчал, потом произнес с облегчением:
— А свою тайну я тебе, молодой человек, открою. Ты угадал, меня из генерал-лейтенантов разжаловали в майоры, ниже никак, и «из рядов» уволили. Спасибо, под трибунал не отдали. Берия тут расстарался, за меня слово Сталину замолвил. Но я не уверен, что меня всё-таки не убьют. Так что ещё неизвестно, кто из нас кого переживёт, кому Галя достанется в финале?
— Как же вас угораздило проштрафиться, товарищ бывший генерал-лейтенант? — спросил Федор с насмешкой, хотя его и не очень интересовали фронтовые приключения своего недруга. Но ведь автобус до Валуек только вечером, а месить пыль в степи десять километров он не хотел. И словно бы угадав мысли Федора (похоже, в самом деле, думали они одинаково), Эвергрин предложил:
— Ты можешь звать меня просто Игорем Джоржевичем, Федя. Я тебя отправлю в Валуйки на своей служебной машине, на «козлике». Это видавший виды американский джип. Хотя лучше бы тебе на родине не маячить. Нет у меня ресурсов, тебя, в случае чего, выгораживать.
— Нас!
— Да, нас. И Галю с сыном тоже. Натворили мы с тобой делов, Федя! Так, кажется, досадуют русские литературные герои, когда оглядываются на свое темное и лихое прошлое?
— Когда вас репрессировали, Игорь Джоржевич?
— Это случилось уже после войны. Точнее, в июне 1945 года. Чуть раньше, осенью 1943 года я расследовал дело Маслова. Ты вряд ли мог слышать об этом скандальном происшествии. Этот интендант Маслов сопровождал золото украинской компартии из Киева в Куйбышев. Их колонну обстреляли танки Гудериана. Маслов сбросил грузовик с моста в воду. Он, к счастью для себя и всех прочих, выйдя из окружения, доложил об обстоятельствах дела в компетентные органы. Орден заслужил. А меня уполномочили извлечь этот клад из воды. Сделали сразу, как только разгромили немцев на Курской дуге, и они откатились до Киева. И я орден получил. И после стали мне поручать разрубать всякие денежные Гордиевы узлы.
Эвергрин опять закурил. Федор заметил, что спокойствие у его врага напускное, а внутри он весь уже выгнил, разъел его страх, совесть угрызала за старые прегрешения. У него руки дрожали. Достал свои корейские папиросы и Федор. Не стал угощаться «гостевой сигареткой» председателя колхоза.
— Что ты знаешь о трофейных эшелонах, Федор? — спросил Эвергрин через минуту.
— Очень немного солдатская молва донесла. Все тащили, кто что мог. Я книгу привез. Брэм. О животных на немецком. Цветные картинки. Это для детей. И ещё одну книженцию, уже недетскую. Альбом «Женщины от каменного века и до двадцатого» с репродукциями малоизвестных в нашей стране полотен европейских живописцев. И все иллюстрации в стиле "ню". Никогда у нас-то такую книжицу не напечатают. В Маньчжурии со мной эти книги были — настоящие друзья. А об эшелоне знаю ноль целых и ноль десятых.
— Ну, для собственного здоровья и забудь, что сейчас услышишь. Мне приказали сопровождать трофеи из Германии в Советский союз. Я сдал имущество в Гохран затем, чтобы картины и драгоценности были распределены в музеи или обменены на валюту для погашения советских долгов американцам.
— Ну, правильно!
— А должен был все эти вагоны ценностей распределить в штабы фронтов, бывшие штабы, и оттуда — на квартиры и дачи маршалов и генералов пропорционально их вкладу в нашу победу над врагом. Устный приказ получил, но не исполнить его я права не имел.
— Не может этого быть!
— Да, Федя, так и было. Другие послушно везли добро в закрома вояк-победителей. Самолетами доставляли, на поездах, на грузовиках. Я изобразил дурачка. Фактически не выполнил приказ командующего. Я не буду называть фамилии моих гонителей. Моя участь — лежать в подмосковном лесу, неузнанным, свежим кормом для мелких хищников. Нерадивых тогда убирали и за меньшее. Спасло меня лишь то, что мое дело попало к Лаврентию. Берия Сталину доложил. Хозяин взбесился, на маршалов зуб наточил. А меня чуточку побили, да и убрали с глаз долой, чтобы не отсвечивал и целее остался. Большая политика. Льщу себя надеждой, что ещё понадоблюсь Лаврентию Павловичу. Может быть, в Америку меня зашлет. Там у него есть особый интерес. Но это тебе, Федя, тоже знать нельзя. И чудо то, что мы с тобой так вот мирно беседуем спустя два года. Я молчал, когда меня спросили: кто? А если рот закрыт, туда муха не залетит.
— И уже не опасаетесь тех, кого ограбили? Условно говоря. Ведь много чего в этом эшелоне было?
— Было кое-что. Мадонна Рафаэля из Дрездена, например, среди живописных безделиц.
— Сикстинскую мадонну вы спасли, Игорь Джоржевич? — Федор вскочил со стула. — Не верю! Этот образ был написан четыреста лет назад для капеллы монастыря Святого Сикста в Пьяченце. Саксонский курфюрст Август выторговал полотно у Римского Папы. И где она теперь?
— В музее каком-нибудь, я полагаю. Эта мадонна меня и погубила. Она очень похожа на Галю. И я психанул: почему Галя должна услаждать масляные моргалы какого-нибудь бывшего вояки? Я правильно выразился? Когда волнуюсь, забываю русские слова.
— Понимаю! Тот, в чьем дворце должен был висеть этот шедевр, сильно на вас осерчал, Игорь Джоржевич!
— Не то слово! Ты милиционера видел? Он следит, и чужие здесь не ходят.
— Теперь ясно, зачем он меня пытал: кто да почему.
— Я скажу Ихбердееву, что ты мой гость, что будешь у нас работать. Он тебя больше не обидит, Федор.
— Мне становится не по себе, товарищ майор. Неужели вы верите, что любовь к Гале в моем сердце угаснет, если мы будем вместе детские тетрадки проверять?
— Почему бы и нет? И тетрадки тут второе. Первое ты в зеркале сам видишь. И я тебе не должен ничего объяснять. Фронтовая наша фортуна к тебе не тем местом повернулась. Собственно говоря, я и в живых тебя решил оставить, как только посмотрел на твои шрамы. Ужаснулся и простил: пусть живет соперник.
— Меня фашистское пламя не остановило.
— Тетрадки в большом количестве — штука совершенно нестерпимая. И, я надеюсь, выжгут любовные мечты в твоем сердце посильнее фашистского огнемета. Истлеешь ты, Федя, а я понаблюдаю. Не помогут тетрадки, тогда перейдем к плану «Б».
— Что ещё за каверза?
— Вернется Галя, втроем и обсудим.
Федор вспыхнул и воскликнул:
— Я филолог, а не в силах подобрать слово, которым обругать вашу подлую душу, Игорь Джоржевич. С одной стороны, вы — герой, патриот, коммунист, по меньшей мере, честный служака, а с другой стороны, мерзавец, каких ещё земля не рождала! Вы меня спасли от расстрела, чтобы теперь мучить себя, мучить Галю и меня тоже мучить? Лучше бы убили.
— Закипел, самовар! — усмехнулся Эвергрин. — Ты ступай на остановку автобуса. Я позвоню в гаражик, и тебя подберет мой шоферишко. Сеня его зовут. Только до Валуек, не до Белгорода. Вернется Галина, она тоже филолог, вот с ней и придумаете для меня слово.
Федор, взбешенный холодной рассудительностью своего соперника, выбежал из клуба, немного отдышался на солнце и побрел по аллее на автобусную остановку.
Два черных глаза из окна бухгалтерии прожигали его спину и долго, жадно провожали Федора, пока он не сел в догнавший его джип.