Белгородская рапсодия. 2.
Пролог. Продолжение. Начало здесь
Наталья Наумовна протерла носовым платком круглые стекла очков, откинула со лба растрепанные ветром черные кудряшки, пригляделась. У противопо-ложного берега, всего метрах в пятидесяти на поверхности почти стоячей воды разлеглось ягодицами вверх слегка припухшее человеческое тело, совершенно голое. Кажется, волосы длинные темные. И одна пятка отчетливо торчит из воды, неестественно вывернутая, возможно, ногу женщины свело судорогой. Вот это «подарочек» нашей смене! Настоящая утопленница. Ничего уже этой несчастной из моей санитарной сумки не понадобится!
— Никто не глазеет, не ревет! — приказала Натка. — Все молчат! Отряд, кругом и бегом марш в лагерь! Я здесь остаюсь. Вика Бугорова! Ты — главная. Отведи отряд в лагерь. Найди старшего вожатого или завхоза. Пусть срочно вызывают милицию сюда. Ну, что приуныли, что носы повесили, кудрявые? А ещё пионеры! Человек утонул! Дело грустное, но ведь это не крокодил лезет к нам на берег! Милиция разберется.
Дети не заставили себя просить дважды. Похватали панамки, кое-как обулись и припустили прочь.
«А как же я одна тут осталась?» — пронеслось в голове у студентки. Натка теперь не на шутку сама струхнула. Бледное тело не шевелилось. Лишь ветер слегка колыхал камыши. Пронзительно заблеяла лягушка, как показалось, даже выпрыгнула на труп. Все этим тварям нипочем! А человеческие страхи и страдания в особенности.
В теплой воде внутренности человека забродили, догадалась Натка, и газы вытолкнули несчастную на поверхность. «Вчера мы ничего не видели, не заметили ничего подозрительного, — вспомнила Натка. — А вот позавчера было кое-что». Девушка припомнила, что на том берегу, — а ведь он ближе к железнодорожной станции, — спустившись ночью к воде, пионервожатые заметили огонек костра, что-то вроде палатки. И как будто люди там пили и пели. Она слышала и мужской баритон, и визгливый пьяный женский голосок. Кто из них? Пьянчужка утонула! Почему не спасли? Сколько их там было, этих ночных кутил? Может быть, и мужик тоже вскоре всплывет? Как же мы прошлой ночью там бултыхались. А утопленник бы кого-нибудь из нас за ногу-то и ухватил! Жуть! Мистика! А если тут уголовщина или диверсанты? Война два года как закончилась, а все-таки боязно. Империалисты на советское государство точат зубы. И если что-то у нас в стране идет наперекосяк, то только из-за диверсантов. Будут допрашивать меня и других купальщиц. Не слишком мы лагерный режим нарушили ночным омовением. Но могут закатить выговор по комсомольской линии в институте. Это все Танька Молоткова виновата. Пловчиха! Не может она, мол, жить без воды! Нас соблазнила. Она самая старшая, все познавшая и недисциплинированная. Хотя и работает инструктором райкома комсомола, но развратница, каких ещё поискать. А вдруг благодарность мне за бдительность?
Натка отчетливо вспомнила, что позавидовала той давешней пьяной женщине. Ведь с ней был мужчина, может быть, там было несколько женщин, но мужской голос различила Натка только один. И ей было позавчера ужасно стыдно, потому что захотелось переплыть озеро и присоединиться к веселой парочке, порадоваться жизни рядом с ними. А позволят, угостят, то и винца выпить. Этого она милиции не откроет и под пыткой. «Смотрите, смотрите, девки!» — зашептала им тогда самая разгульная из вожатых, Машка Шебутнова. И фамилия у нее подходящая. Вечно её старшеотрядники то в походе заблудятся, то девочки для танцев губы гуашью-кармином напомадят, да и забудут перед утренней линейкой смыть. А во второй смене мальчишки поставили в пожарном ведре медовую брагу, а завхоз её учуял. Срамота!
Дружившая с водой Молоткова уже хотела к ним сплавать, познакомиться. Но тут зоркая Шебутнова обратила внимание своих подруг на то, что за костром, слабо освещенный мигающим пламенем, голый мужчина обнял полураздетую женщину, а потом она опустилась перед ним на колени…
— Девки, отвернитесь! — громко шепнула Молоткова. — Вы слишком молоды, чтобы смотреть на эту мерзость.
И тут Шебутнова свистнула по-хулигански, парочка обратила на них внимание и отступила дальше в тень, но не удалилась с берега. Только ринулись купаться. Развратники! Об этом свидетельствовал озорной хохот и призрачное мелькание за костром, словно дикари гоняются друг за другом. И потом плеск. Нырнули гуляки. А мы целомудренно поплавали недолго в отдалении и, смущенные и устыдившиеся такого грешного видения, в лагерь ретировались. Танька Молоткова даже принялась объяснять, что это они разглядели на том берегу, но Натка и слушать её не стала, обогнала всех и воротилась в лагерь. Вот и не знаем, что же стряслось потом на противоположном берегу, рядом с которым всплыла утопленница. Может быть, это совсем и не та молодая женщина, которая обнимала мужчину, стоя на коленях. Бррр! Как это все непонятно и в то же время захватывающе! И вот чем подобное несоветское поведение заканчивается!
Спустя некоторое время из поселка прибыл милицейский лейтенант на мотоцикле с коляской. Он переехал мост и оказался на берегу рядом с утопленницей, вытащил её на берег, храбрец, прикрыл труп брезентом. К середине дня из Воронежа на «эмке» добрались до места происшествия следователи из уголовного розыска, и бригада скорой помощи тоже подъехала без особых сигналов. Эти путь держали от станции, и гнать до моста им надобности не было. Однако все равно пришлось, чтобы добраться до лагеря.
Наталью Маргулис допросили первой. Потом немного потерзали милиционеры Шебутнову, Молоткову и других купальщиц, взяли со всех расписки о неразглашении и удалились.
На следующий день никто из пионеров не просился купаться, обливались из гидранта, пока старший вожатый не разогнал самозваных фонтанёров. Натка отметила, что напуганные утопленницей её пионеры в тот день не содрали ни одной коленки, не поцарапали ни одного локтя. Что это означало? Страх — лучшая нянька! И жаль, что начальство распорядилось купальню передвинуть подальше от страшного места. И забыть! Да разве такое забудешь!