Белгородская рапсодия. 16.
Глава 6. Дама треф из Орла. Окончание.
Публикую с купюрами ради общественной нравственности.
Сведено до уровня 12+
— А я Федор Романов, Федя, учитель, — представился Федор. — Мы земляки с дядей Ваней, и так вышло, что в одну сторону едем до Сталинграда.
— Я сама тебе укажу, в какую сторону сейчас поедешь, хлопчик, — молвила тетка Анна и свысока глянула на молодого человека. — Гроши е?
— Конечно, деньги у нас имеются, тетя Анна, — ответил Федор.
— Погостите у меня во второй светелке, друзи. Я дядьку Ондрия уважаю. Два червонца с вас за двоих. Не дюже много?
— Нормально, — согласился Федор.
— В «Доме колхозника», слыхала я, подешевше дерут. Зато у меня без паспортной регистрации. Если только до воскресенья?
— Точнее, до ночи на воскресенье, — сказал Грудинин.
— Девок водить не охочи? — поинтересовалась тетка Анна. — Таки я против. Не бордель содержу.
Федор и профессор Грудинин выразили всем своим видом и жестами совершенное нежелание «водить девок».
— Тогда, Федя, вещички свои покладай туто. — Хозяйка указала за порог. — А сам с грошами дуй за угол. Там увидишь надпись чудную «Гастроном». Принесешь нам водки, соленых огурцов, если попадется, то и колбасы, а также, конечно, краюшку хлеба. Колбасу нюхни, так сразу не покупай. А сала и у меня багато. Надо за знакомство! Вот тебе авоська.
«Вторая светелка» представляла собой промежуток между курятником и сараем для свиньи, сверху и со всех сторон забитый досками, то есть совершенно темную нору, изнутри сплошь оклеенную обоями эпохи угара НЭПа. Обнаружились в этой «светелке» два матраца на кирпичных подпорках, застеленные казенными шерстяными одеялами, столик, заваленный несвежими газетами и табуретка, а на одной стенке, как элемент ушедшей эпохи, медный киот с негасимой лампадкой. Напротив черной иконы с неясно чьим изображением на другой стене обои с карикатурами Окон РОСТА закрывал довольно обширный коврик, очевидно, самодельный, шитый мулине плотным венгерским крестом. Коврик символизировал, вероятно, культуру наступающей эпохи свободных нравов, хотя прототип взят был из куртуазной дореволюционной Франции. Искусная рукодельница или рукодельник скопировали цветными нитками мало известную в СССР картину французского живописца восемнадцатого века Гуго Тараваля.
<...>
— Леда! — восхитился профессор Грудинин. — Рубенс нервно курит в коридоре!
— И лебедь, — виновато закончил Федор. — Дядя Ваня, может быть, завесим газетами эту живопись?
— Ни в коем случае, юноша, — зааплодировал Грудинин. — Ложись ты под гобеленом, а я под иконой расположусь и буду любоваться мифологическим экстазом, а ты фотографией святого. Не разберу, кто там почернел: Николай Угодник или сам распятый основатель церкви. И теперь я заявлю тетке Анне протест. Не пригласить к созерцанию сего шедевра живописи юных орловчанок — преступная халатность и диверсия в части политпросвещения. Надо это прочувствовать: экспрессия и точная передача видовых признаков. Как подобное можно вышить? Год или даже два корпеть и колоться иголкой?Завесить нельзя, смотреть! Впрочем, юноша, можете на свой вкус поставить запятую в моем лозунге.
Выгода и некоторые неудобства жизни во второй светелке состояли в том, что за дверью в хате находились нужник и умывальник. Отхожее место пованивало хлоркой, зато в умывальнике был кран настоящего водопровода. Хоть душ принимай! Пол кафельный, и рядом с краном резиновая труба болтается с душевой лейкой на одном конце. И в этой лейке столь тонкие отверстия, что холодная вода рассевается ледяным туманом, парализующим все конечности моющегося, зато мгновенно вытрезвляющим.
Федор принес из гастронома все, что велела хозяйка. Тем временем тетка Анна подготовилась к пирушке в «первой светелке», просторной комнате с обеденным столом, старинными деревянными стульями, буфетом и радиотрансляционным рупором на комодике, грозно ощерившим свой черный онемевший картонный зев среди зеркалец и палехских шкатулочек, в которых хранила тетка Анна свои незамысловатые бижутерию и парфюмерию. Из этого помещения дверь, завешенная тюлевыми шторами, вела в спальню с высокой металлической кроватью, украшенной никелированными ручками на спинках и шариками. Другая дверь открывалась на кухню с истопленной дровяной плитой, на которой шкварчила гигантская чугунная сковорода.
Профессор Грудинин явно вызвал симпатию хозяйки. После второй рюмки, заеденной салом, зеленым луком, солеными гастрономовскими огурцами, тетка Анна стала звать седоватого верзилу Ванюшкой, а молодого учителя — Федюшкой. Она выспрашивала, как дела в Белгороде, каковы настроения у деповских работников. Прежде один из белгородских слесарей по фамилии Рыбин являлся её супругом, а дядя Ондрий был младшим братом её бабушки.
Все смешалось в домике Анны Рыбиной после того, как Федюшка в третий раз сбегал… Ванюшка завел патефон, прочтя лекцию о дореволюционных оперных певцах. Приступили к танцам. В конце дня явился близкий друг Анны Матвеевны, мужичонка, как говорится, плюгавенький, лысоватый, но с гонором. Он служил в Райпотребкооперации экспедитором. Огляделся с подозрением и брезгливостью. Представился:
— Товарищ Маслов. А вы кто такие?
— Да они постояльцы мои, Сан Саныч! — воскликнула тетка Анна. — Этот вот, высоконький, чернявенький, — так Федюшка. Парень при грошах. Оно и понятно: учительствует. А этот в тельнике — «профессор» из слесарной мастерской, Ванюшка. Они хорошие. Белгородцы, земляки мои. Погостят до воскресенья. Да ты, Сан Саныч, не дуйся, не хмурься. Седай за стол. Будешь водку или горилочки тебе налить?
Товарищ Маслов от водки отказался, пояснил:
— Первач только меня и бодрит. Годы!
И пригладил волосенки на макушке.
Тетка Анна, кобольдом из сказок братьев Гримм, скользнула в подпол, извлекла и отерла от пыли двухлитровую бутыль, наполненную зеленоватой жидкостью. Пояснила:
— На березовых бруньках и смородиновых листах самогон настоян. Очищен марганцовочкой. Угощайтесь, хлопцы.
Выпили и самогонки за здоровье, как это водится в дружных компаниях.
— Это ж олеум! — захрипел Грудинин. — Пить нельзя. Я уж лучше советскую водочку продолжу или вообще к чаю перейду.
— Крепко сварен! — согласился товарищ Маслов и, выпив вторую, подобрел, завел разговор о международной политике. Его волновал актуальный вопрос весны 1941 года, увязнут ли немцы в Африке, или удастся им вытеснить англичан со всех берегов Средиземного моря?
Профессор Грудинин хотел, было, осветить тему пунических войн, но Федор зажал старику коленку. Лучше уж о музыке.
— А у меня ж гитара имеется, — обрадовалась тетка Анна, узнав, что Федор немного бренчит. — Спой, светик, не стыдись!
Она принесла стилизованный под цыганский инструмент, обвязанный красной лентой с огромным бантом у колков.
— А мне и невдомек, что ты ещё и музыкант, Федор! — удивился Федул Фролович.
— Где ж мне петь тебе, дядьку Иван, — стал оправдываться Федор нарочито громко. — Ты ж всегда за токарным станком. А зайдешь когда к дяде Ондрию, то вы все больше в шахматишки.
— Угу, только в шашки лучше, — пошутил товарищ Маслов. — Один рюмки водки двигает, другой стопки с коньяком. Хорошая игра получается!
Маслов быстро опьянел и остекленел. Может быть, пришел к Анне уже навеселе? Хозяйка дома и сама едва на ногах держалась. Профессор икал, Федор пел свои песни и «Бригантину», забывая текст. Романсы Вадима Козина выдавили обильные слезы у хозяйки и трагическое подхрюкивание певцу её друга, товарища Маслова.
Стемнело. Заканчивался четверг. Грудинин сказал:
— Федя, как там наша дичь? Не пора ли нам в светелку, полюбоваться гобеленом с лебедем? Кажется, мы утомили хозяев.
— А мне так любы песни! — всхлипнула тетка Анна. — Я бы и до утра их слухала. Скажи, Сан Саныч!
Товарищ Маслов сосредоточенно сопел, неожиданно для всех задремав, но сохранив угрюмо-начальственное выражение лица.
— Артист устал, — заметил Грудинин. — Спокойной всем ночи!
Гости удалились к себе и хотели устраиваться на ночлег по-походному, подложив вещмешки вместо подушек. Однако, спокойной ночи не получилось.
Хозяева долго не могли угомониться. Разбуженный для перемещения на супружеское ложе товарищ Маслов, взбодренный очередным глотком самогона, внезапно все же приревновал Анну. Он, топоча, гонялся за ней по дому. Анна вскрикивала. Животные, размещенные по соседству, реагировали на голос хозяйки, хрюкали, квохтали и тревожно гоготали. Федор рвался на помощь женщине, но профессор остановил его:
— Не лезь, дело семейное!
<...>
Федор в бешенстве распахнул дверь и увидел в потемках в неверном мерцании лампады лежащего на полу товарища Маслова с окровавленным лицом.
— Что случилось, Александр Александрович? — спросил Федор. Проснулся и Грудинин, предложил помочь промыть раны под душем.
— Вы слышали? Будьте свидетелями! — стонал товарищ Маслов. — Ну и здоровá же эта Анька! <...> Убила она меня!
— Да как же это? — испугался Федор. — Вы разве поссорились?
— Как, как! — слезливо объяснил товарищ Маслов. — Я человек пожилой, работа нервная. Анька меня замучила. Я спать пошел. А она меня лбом об угол своего комода приложила.
<...>
— Дядя Ваня, мы попали!
— Прорвемся, студент!
Грудинин и Федор умыли товарища Маслова. Ссадина оказалась несерьезной, хотя кровила сильно. Перевязали лоб товарищу Маслову, бинтом, который припас в дорогу профессор, опытный путешественник.
— Где вы спать намерены, товарищ Маслов? — спросил Федор. — Наверное, Анна на вас сердита.
— Что вы, что вы! Я в пустом курятнике, — объяснил Маслов. — Там у меня топчан. Мы часто не ладим с Аней. Годы! Не желает она этого признавать.
Наконец, сон одолел всех обитателей хаты Анны Рыбиной, хоть уже в курятнике встрепенулся петушок, пробуя кукарекать. Беглецы не слышали, как удалился на службу товарищ Маслов. Их разбудила возня в загонах для скота, веселое кудахтанье и гоготание птиц. Анна Матвеевна понимала и строго выполняла свои обязанности по уходу за нашими меньшими братьями. И постояльцев она не обошла вниманием. Подняла им настроение домашней брагой, яичницей с луком, салом и картошкой.
Утром робкий свет с улицы дополнил лампадную иллюминацию «светелки». Грудинин вгляделся в коврик и произнес с восторгом:
— Феденька! А на коврике-то автопортрет Аннушки. Я теперь только присмотрелся и нахожу замечательное сходство. Ты только посмотри, что за чудо. <...> Годков двадцать мне сбросить, так я и в Самарканд бы не поперся. Пусть берут меня прямо здесь товарищи из органов, уводят из вольной гавани для мужчины чеховских годов. А тебе, Федя, разве наша Аня не по сердцу?
— Профессор… Дядя Ваня! Коммунист Галушка! — возмутился Федор. — Как вы можете такое подумать! Пойдемте завтракать. За все уплочено. Но не за хозяйкину любовь.
— Анна Матвеевна! — решил выступить в качестве миссионера среди папуасов профессор Грудинин. — Ваша жизнь тревожна. Может, не надо так? Щека у вас красная, глазик заплыл. Бьет вас товарищ Маслов?
— Ну… — промычала тетка Анна. Трезвая, она не отличалась красноречием, если не злилась.
— Неужели вы его любите? — продолжал допрос Грудинин.
— Этот Маслов… — И Анна Матвеевна разразилась такой длинной и непечатной тирадой, что после, в поезде, профессор даже просил Федора вспомнить и записать ему для науки эту самобытную филиппику.
— Либо выгоните его, либо относитесь к нему со снисхождением, Аня, — посоветовал профессор, когда женщина прекратила ругаться.
— Ну? — переспросила Анна. — Значит, выгнать. Мне сорок лет, я не работаю, скотиной только пробавляюсь себе на кусок хлеба. Выгоню и с чем останусь? Одна! А мне ещё хочется счастья. Мне бы родить, да бог детей не дает. И знайте: товарищ Маслов — ответственный работник, в горкоме на хорошем счету. Мне без него — край!
— Вы очень романтичная женщина, Анна, — уговаривал её профессор. — Вы задаете товарищу Маслову трудные и неразрешимые головоломки. Подумайте и о себе. Вспомните: сорок пять, баба — ягодка опять! Гоните прочь алкоголика. Помолитесь святителю Тихону о врачевании депрессии, алкоголизма. Мощи его через улицу в музее. Паломничать далеко не придется! Вырвавшись из заколдованного круга бытовых неурядиц, вы ещё обретете семейное счастье!
— Ну? — возразила Анна. — С кем же счастье-то найду. Может, с тобой, сморчок моченый? Ты ж старик! На вид большой, могучий, а до бабы и пальцем не дотронулся давеча. Неужто не глянулась я тебе? Знать, у тебя, Ванюшка, …
И Анна Матвеевна вновь начала критиковать, но уже профессора Грудинина, используя такие обороты речи и крепкие орловские эпитеты, что даже злой Федул впал в транс и предынсультное состояние. Федор спас профессора, предложив хозяйке вдвоем сходить в гастроном и ради разнообразия устроить сегодня пивной день. Расходы Федор принимал на себя.
Анна Матвеевна преобразилась, подобралась, вся напряглась. Несколько минут она собиралась в этот недалекий поход, потратив основное время на пудру. Лицо её со следами побоев любовника, стало напоминать театральную маску, зато без синяков. Она гордо шла под руку с Федором, обувшись в потрепанные босоножки, переступая плавно, поглядывая спесиво, как будто испытывала гордость и глубокое удовлетворение.
Встречные знакомые старушки откровенно спрашивали, с кем это Анна гуляет под руку. «Это мой друг из Белгорода», — загадочно отвечала женщина, и пожилые орловчанки получили недельный ресурс для сплетен.
Но дальше все события копировали вчерашние. Пятница и суббота не стали исключением. С обеденного времени выпивали, точнее, бухали, не зная меры. Профессор все больше становился похожим на токаря-выпивоху. Маскировался от чекистов. Потом пели песни, запускали патефон. Тетка Анна веселилась по полной. Она танцевала и с Федором, и с товарищем Галушкой, страдающим одышкой.
<...>
Как все сложно! Может быть, долгий рейс в Среднюю Азию успокоит его нервы? Федор этого хотел.
Профессор как-то терпел хамство хозяйки, сводил все к шутке. Чувствовалось, что он обижен руганью тетки Анны. Вечером являлся товарищ Маслов. Грудинин и Федор торопились удалиться в светелку, однако же, прозрачная акустика дома устраивала пытку их ушам. Отужинав, собираясь в супружескую постель, хозяева вдруг находили причину для ссоры. Товарищ Маслов колотил Аню. Иногда и посуду они били. Потом колошматила товарища Маслова Анна Матвеевна, громко ругаясь, как старый боцман. И этот вариант устраивал жильцов, поскольку после драки хозяева все же мирились и утихали. После все храпели до начала дня, до противного петушьего крика. Если же хозяева принимались "царапаться", то несчастный Сан Саныч будил жильцов, требовал составить акт о телесных повреждениях, вызвать участкового. Федор и Федул Фролович умывали и утешали товарища Маслова. Конечно, нормально заснуть им после этого не удавалось. Так было и в ночь на воскресенье. И хорошо. Поезд не проспали.
Затемно профессор и студент отбыли по-английски из дома Анны Матвеевны Рыбиной, пешком дошли до железнодорожного вокзала. Федор в кассе потребовал два билета на пятьсот восьмой до Ашхабада. Кассирша очень удивилась. Пожалуй, это были первые орловцы, которые заинтересовались этим поездом. И даже посоветовала: «Через Москву поезжайте. Выйдет на день раньше». «Тише едешь — дальше будешь», — подумал Федор и ничего не ответил кассирше.