Саймон Шама. «Граждане». Предисловие
Посвящается Джеку Пламбу*.
*университетский преподаватель и научный руководитель автора - прим. переводчика.
***
"Я мечтал о республике, которую любил бы весь мир. Я не в силах был поверить, чтобы люди были так жестоки и так несправедливы".
Камиль Демулен в письме своей жене из тюрьмы 4 апреля 1794г.
***
…По правде говоря, это был час
Всеобщего брожения; тишайший люд
Был возбужден; и волненья, распри
Страсти и сужденья заполнили собою стены
Успокоенных домов тревожным гамом.
Почва обыкновенной жизни была в то время
Слишком горяча, чтобы по ней ступать; и часто говорил в час тот я,
И не только в тот час: "Что за насмешка
Времени; былого и грядущего!
Я чувствую себя чудовищно обманутым
Лицом народа и его уделом в вере,
В той вере, что дана тщеславием и пустотой;
Славная забава для манускрипта, что отразит
Для будущих времен лицо того, что есть сейчас!**
Уильям Вордсворт. «Прелюдия» (вариант 1805г.) Книга IX 164-77
**перевод построчный.
***
История принимает и возобновляет забытую славу имен их, дает новую жизнь мертвым, воскрешает их. Правосудие ее соединяет тех, которые жили в разное время, вознаграждает многих, которые появились только на мгновение для того, чтобы исчезнуть. Все они живут теперь с нами, и мы чувствуем, что мы им родные, друзья. Так создается одна семья, один град общий для мертвых и живых.
Жюль Мишле. Предисловие к «Истории XIX века», том II.
Предисловие.
На вопрос, в чем, по его мнению, заключалось значение Французской революции, китайский премьер Чжоу Эньлай, как сообщается, ответил: "Еще слишком рано об этом судить". Даже спустя двести лет о некоторых событиях еще слишком рано (или, возможно, слишком поздно) судить.
Историки часто слишком самоуверенны в мудрости, обретаемой на временном расстоянии от исследуемого события, полагая, что она каким-то образом придает объективность - одну из тех недостижимых ценностей, в которые они так верят. Ну, что же - мне есть что сказать в пользу близости к событию. Лорд Актон, читавший первые знаменитые лекции о Французской революции в Кембридже в 1870-х годах, все еще мог слышать из первых уст, от членов Орлеанской династии воспоминания о "Дюмурье, бормотавшем на лондонских улицах, когда до него дошли вести о Ватерлоо".
Представление о том, что слепая пристрастность фатально навредила великим романтическим повествованиям первой половины XIX века, доминировало в научном мире второй половины означенного столетия. По мере того, как историки окончательно превращались в академических ученых, они приходили к убеждению, что добросовестные исследования в архивах могут дать бесстрастие - ключевое условие для познания таинственных истин причин и следствий. Желаемый результат должен был быть научным, а не поэтическим, безличным, а не страстным. И хотя в течение некоторого времени исторический нарратив был сконцентрирован на жизненном цикле европейских национальных государств - войнах, договорах и переворотах, магнетическое притяжение социальной науки было таково, что "структуры", как социальные, так и политические, стали в итоге главными объектами исследований.
В случае Французской революции это означало отвлечение внимания от событий и личностей, которые доминировали в эпических хрониках 1830-х и 1840-х годов. Блестящий отчет де Токвиля "Старый режим и революция", продукт его собственных архивных исследований, стал ледяным гласом здравого смысла там, где раньше кипели ожесточенные идеологические распри. Античное качество его прозрений подкрепляло (хотя и с либеральной точки зрения) марксистское утверждение о том, что значение Революции следует искать в каком-то великом изменении баланса социальных сил.
Согласно этой точке зрения, все политические акты и высказывания ораторов с разных сторон революционной борьбы были не более чем туманной болтовней, безуспешно маскирующей их беспомощность в руках безличных исторических сил. А все приливы и отливы произошедших событий следовало рассматривать лишь в контексте того, как они раскрывали сущностные, прежде всего социальные, истины Революции. В основе же этих истин неизменно лежал тезис, разделяемый либералами, социалистами и, если уж на то пошло, ностальгирующими религиозными роялистами, что Революция действительно была горнилом современности – перегонным кубом, через который прошли все характеристики современного социального мира. И добрые, и худые.
Однако, если само событие имело такое эпохальное значение, то и причины, его породившие, должны были быть равнозначны. Феномен той неконтролируемой силы, что, очевидно, смела всю вселенную традиционных обычаев, менталитетов и институтов, мог быть вызван только противоречиями, глубоко укоренившимися в самой ткани "Старого режима". Соответственно, между столетней годовщиной начала Революции и Второй Мировой войной появились увесистые тома, документировавшие каждый аспект этих структурных противоречий. Биографии Дантона и Мирабо исчезли, по крайней мере, из солидных научных изданий и были заменены тщательными исследованиями колебаний цен на рынке зерна. На более позднем этапе отдельные социальные группы были поставлены в жестко зафиксированную оппозицию друг другу – "буржуазия" против "санкюлотов". И те и другие были определены и описаны с анатомической подробностью, а их диалектические танцевальные программы стали эксклюзивной хореографией революционной политики.
За пятьдесят лет, прошедших после полуторовекового юбилея 1789-го года, доверие к подобному подходу серьезно пошатнулось. Радикальные социальные изменения, приписываемые Революции, теперь кажутся менее очевидными или вообще сомнительными. "Буржуазия", заявленная в классических марксистских работах, как главный автор и выгодополучатель революционных событий, превратилась в социального зомби – продукт историографических навязчивых идей, а не объективных исторических реалий. Иные же изменения в развитии французского общества и его институтов, по-видимому, были предопределены реформами самого "Старого режима". Непрерывность традиции здесь столь же очевидна, как и разрыв с ней.
Революция, похоже, больше не соответствует великому историческому замыслу, предопределенному неумолимыми силами социальных перемен. Вместо этого она кажется делом непредвиденных обстоятельств и непредвиденных последствий (не в последнюю очередь, последствий самого созыва Генеральных штатов). Обилие прекрасных краеведческих исследований показало, что не было одной Революции, навязанной Парижем остальной однородной Франции, и революционный процесс так же часто определялся местными страстями и интересами. Вместе с возрождением роли места, свою роль в истории начали возвращать и люди. Ибо по мере того как идеи об особой роли "структур" ослабевали, идеи о ключевом влиянии индивидуальной свободы воли, и особенно революционного высказывания, становились соответственно более важными. "Граждане" - это попытка синтезировать большую часть этой переоценки и продолжить ее.
Я попытался продвинуть один из существенных элементов аргументации де Токвиля — его понимание дестабилизирующих последствий дореволюционной модернизации — дальше, чем это позволяет сделать его изложение. Освободившись от революционного восприятия "Старого режима" с его тяжелым смысловым грузом устаревания, можно увидеть, что французская культура и общество в царствование Людовика XVI были обеспокоены скорее своей склонностью к переменам, чем сопротивлением им. И наоборот, мне кажется, что большая часть гнева, подогревавшего революционное насилие, возникла из враждебности к этим переменам, а не из нетерпения к скорости их развития.
Таким образом, исследование, приведенное на последующих страницах, подчеркивает, возможно, слишком чрезмерные модернизационные процессы в дореволюционной Франции, не закрывая глаза на подлинно ретроградные и архаичные ее черты. Важным аргументом является утверждение о том, что патриотическая гражданская культура была создана в течение десятилетий после Семилетней войны и что она была, таким образом, причиной, а не результатом Французской революции.
В ходе этого исследования я буду развивать три темы. Первая касается проблематичных отношений между патриотизмом и свободой, которые в ходе Революции превратились в жестокую конкуренцию между государственной властью и бурлящей политикой. Вторая тема обращается к убеждению XVIII века о том, что гражданство было отчасти публичным выражением представлений об идеальной семье. Стереотипы моральных взаимоотношений между полами, между родителями и детьми, между братьями, возможно, могут оказаться важным ключом к пониманию революционного поведения. Наконец, в книге предпринята попытка непосредственно рассмотреть болезненную проблему революционного насилия. Опасаясь обвинений в дешевой сенсационности или в контрреволюционной пропаганде, историки склонились к брезгливому умалению этого вопроса. Я же вернул эту тему в центр повествования, поскольку мне кажется, что насилие было не просто неудачным побочным продуктом политики или неприятным инструментом, с помощью которого достигались другие, более добродетельные цели или срывались порочные начинания. В каком-то удручающе неизбежном смысле насилие и было самой Революцией.
Я решил изложить свои доводы в форме повествования. Если на самом деле Революция была гораздо более бессистемным и хаотичным событием и в гораздо большей степени продуктом человеческой деятельности, чем структурной обусловленности, то следование хронологии, по-видимому, необходимо для того, чтобы сделать ее крутые повороты понятными. Таким образом, "Граждане" возвращаются к форме хроник XIX-го века, позволяя различным проблемам и интересам формировать поток повествования по мере их возникновения, год за годом, месяц за месяцем. Я также сознательно избегал традиционного формата "обзора", с помощью которого изучаются различные аспекты общества "Старого режима", когда политическому описанию предшествуют внушительные главы, посвященные "экономике", "крестьянству", "дворянству" и т. д. Я надеюсь, что не проигнорировал ни одну из этих социальных групп, но лишь попытался представить их в тех точках повествования, в которых они влияют на ход событий. Это, в свою очередь, диктовало немодный подход "сверху вниз", а не "снизу вверх".
Хайден Уайт описывал повествовательный способ подачи информации, как своего рода уловку, используемую историком для того, чтобы навязать умиротворяющий порядок случайным обрывкам информации о мертвых. В этом тревожном умозаключении есть определенная доля истины, но для меня отправной точкой явилась наводящая на размышления статья Дэвида Карра в журнале "История и теория" (1986), в которой он привел совершенно иной и остроумный довод в пользу достоверности повествовательного способа. Какими бы искусственными ни были письменные повествования, они часто соответствуют способам конструирования исторических событий их участниками. Иными словами, многие общественные деятели в своем поведении хотя-бы отчасти отталкиваются от образцов из прошлого и руководствуются ожиданиями оценки со стороны потомков. Если это является истинным хотя бы в какой-то мере, то, несомненно, это было истинным и для революционного поколения во Франции. Катон, Цицерон и Юний Брут стояли за плечами Мирабо, Верньо и Робеспьера, но при этом, они часто призывали своих приверженцев к поведению, о котором смогут судить лишь будущие поколения.
Наконец, повествование, очевидно, будет переплетать в себе частную и общественную жизнью граждан, появляющихся на его страницах. Это делается не только в попытке понять их мотивы глубже, чем позволяет чистое публичное высказывание, но и потому, что очень многие из них, часто даже на пороге гибели, видели свою собственную жизнь как единое целое – как персональный календарь рождения, любви, честолюбия и смерти, запечатленный в альманахе эпохальных событий. Эта необходимая взаимосвязь между личными и публичными историями была самоочевидна во многих повествованиях XIX-го века, и в той мере, в какой я следовал их примеру, то, что я предлагаю, также рискует быть охарактеризованным как легковесно-старомодный рассказ. От тех повествований, которые предшествовали исследованию де Токвиля, мой рассказ отличается тем, что берет на себя скорее роль свидетеля, чем судьи. Но, как и его предшественники, мое повествование старается внимательно прислушиваться к голосам граждан, чьи жизни оно описывает, даже когда эти голоса складываются в неразборчивую какофонию. В этом смысле мой рассказ также отдает предпочтение хаотической достоверности перед господствующей аккуратностью исторической условности.
Ричард Кобб был первым, кто проповедовал "биографический подход" к истории Революции еще двадцать лет назад, однако он в основном имел в виду невоспетых жертв революционных потрясений, а не тех, кто был ответственен за них. Надеюсь, теперь он не обидится на мое заявление о верности такому подходу. Благодаря его незабываемому семинару в Баллиол-колледже в конце 1960-х годов я научился смотреть на Революцию не как на марш абстракций и идеологий, а как на человеческое событие со сложными и часто трагическими последствиями. Другие участники того семинара —Колин Лукас, Олвен Хафтон (ныне моя коллега по Гарвардскому университету) и Марианна Эллиотт на протяжении многих лет были огромным источником знаний и научной дружбы, за что эта книга является довольно грубым жестом благодарности.
В большом долгу я и перед еще одним из моих коллег - Патрисом Хигоннетом, который был настолько любезен, что прочитал рукопись и спас меня от многих (хотя, боюсь, не всех) ошибок и путаниц. Многое из того, о чем я должен рассказать, особенно в отношении группы, которую я называю "граждане-дворяне", берет свое начало из его важной и оригинальной работы «Класс, идеология и права дворянства во время Французской революции» (Оксфорд, 1981). Другие мои друзья — Джон Брюэр, Джон Клайв и Дэвид Харрис Сакс — тоже читали часть работы и, как всегда, щедро делились своими замечаниями и помогали критикой.
Мое увлечение переоценкой ораторского искусства Революции и самосознания политической элиты берет свое начало с доклада, представленного на Консорциуме по революционной Европе в Чарльстоне, штат Южная Каролина, в 1979 году. Я очень благодарен Оуэну Коннелли за приглашение принять участие в памятной дискуссии, в которой также поучаствовали Элизабет Эйзенштейн и Джордж В. Тейлор. Именно в Чарльстоне долгие беседы с Линн Хант помогли пробудить мой интерес к силе революционного языка, и я благодарен ей и Тому Лакеру за их интерес и поддержку с тех пор. Роберту Дарнтону, чья первая книга о месмеризме и позднем Просвещении заставила меня много лет назад задуматься об источниках революционной жестокости, пришлось выслушивать меня гораздо чаще, чем я того заслуживал. Он всегда предлагал полезные советы и мягкую коррекцию и был постоянным источником вдохновения.
Также эта книга не могла быть написана без посмертной помощи одного из самых выдающихся ученых Гарварда - Арчибальда Кэри Кулиджа, директора университетской библиотеки в 1920-х годах. Купив всю библиотеку Альфонса Олара, первого профессора истории Революции в Сорбонне, Кулидж создал бесценный ресурс для ученых, работающих в этой области: коллекцию равно богатую, как газетами и брошюрами, так и чрезвычайно редкими и малоизвестными трудами по региональной истории. Как всегда, я очень благодарен великолепному персоналу библиотеки Хоутона, без чьего терпения и эффективности зашивающимся профессорам было бы невозможно заниматься исследованиями в напряженный учебный год. Сьюзен Рейнстайн Роджерс и ее коллеги из библиотеки Кресса Гарвардской школы бизнеса, как всегда, были очень полезны и предоставили великолепные фотографии из своих впечатляющих изданий "Описания искусства и метрики".
Я также очень благодарен Филиппу Борду из Музея Французской революции в Визиле за помощь в отслеживании материалов, связанных с Днем черепиц. Миссис Перри Рэтбоун была настолько любезна, что позволила мне включить в книгу иллюстрацию, принадлежащего ей рисунка Демулена за авторством Юбера Робера. Эмма Уайтлоу напомнила мне о важности мемуаров мадам де Ла Тур дю Пен.
Многие коллеги и студенты, в частности, Джудит Коффин, Рой Моттахеде и Маргарет Тальбот, щедро поделились своим временем, терпением и дружбой, чтобы сделать эту книгу возможной даже когда это казалось невозможным. Я также благодарен Филиппу Кацу за то, что он позволил мне прочитать его замечательную студенческую диссертацию по иконологии Бенджамина Франклина. Друзья из Центра европейских исследований, особенно Эбби Коллинз, Гвидо Голдман, Стэнли Хоффман и Чарльз Майер - все они удерживали меня на рельсах в те моменты, когда я угрожал сойти с них, и сдерживали свое недоверие ко всему этому предприятию самым профессиональным образом.
В издательстве "Альфред А. Кнопф" я в большом долгу перед моим редактором Кэрол Джейнвей за то, что она побудила меня закончить книгу и сохранила веру в то, что она действительно будет готова. Робин Свадос была точкой опоры во всех возможных отношениях, и я также очень благодарен Нэнси Клементс и Айрис Вайнштейн за то, что они довели работу до ее окончательной версии. Питер Мэтсон в Нью-Йорке и Майкл Сайссонс в Лондоне, как и всегда, оказали мне огромную поддержку и оба показали, что хорошие литературные агенты тоже заводят хороших друзей.
Фиона Григг сделала для этой книги практически все, кроме ее написания. Ее помощь в поиске изображений, корректуре, музейной дипломатии и успокоении моих расшатанных нервов щедрыми порциями интеллекта и доброй воли сделали всю работу возможной. Я никогда не смогу достойно отблагодарить ее за сотрудничество.
На протяжении всей работы над книгой мои дети, Хлоя и Габриэль, и моя жена Джинни вытерпели гораздо больше перепадов настроения, эксцентричных периодов и вообще невыносимого поведения, чем могли ожидать. Взамен я получал от них лишь любовь и понимание в порциях намного более щедрых, чем заслуживал. Джинни всегда была готова предложить свои безошибочные суждения по всем вопросам, касающимся книги - от ее содержания до дизайна. Если есть хоть один читатель, которому адресовано все, что я пишу, то это она.
Питер Карсон из издательства "Пингвин Букс" первым предложил мне написать историю Французской революции, и когда я ответил, что хочу написать полнокровное повествование с нетипичным взглядом, он даже не дрогнул. Я очень благодарен ему за всю его поддержку и содействие на протяжении многих лет, хотя боюсь, что конечный результат будет не совсем тем, что он изначально имел в виду.
Идея о том, что я мог бы заняться этим предметом, пришла, однако, от моего старого друга и учителя Джека Пламба. Кажется, он уговаривал меня сделать это в пустой надежде на то, что я наконец смогу написать небольшую книгу. Мне жаль разочаровывать его таким ошеломляющим образом, но я надеюсь, что он увидит в обширности этой книги часть своей собственной озабоченности тем, что история должна быть синтезом и анализом, хроникой и текстом. Он также призвал меня игнорировать привычные барьеры, которые интеллектуальной колючей проволокой выросли вокруг специальных дисциплин нашего ремесла, и я надеюсь, что ему понравится моя попытка разрушить эти барьеры. Более всего он учил меня тому, что писать историю без игры воображения, значит копаться на интеллектуальном кладбище, так что в «Гражданах» я старался оживить мир, а не похоронить его в эрудированном дискурсе. Так как все добродетели, коими я распоряжаюсь, столь сильно обязаны его учению, моя работа посвящена ему с большой любовью и дружбой.
Лексингтон, Массачусетс 1988.
*все иллюстрации взяты из электронного издания книги в формате PDF. В случае, когда качество иллюстрации недостаточное, и найти его в лучшем качестве не удалось, я буду прикладывать наиболее подходящее по смыслу изображение в карусель к изображению из книги.
***
Перевод Александра Долгирева.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.