Тёмные Тисы

… I love the bell, that calls the poor to pray
Chiming from village church its chearful sound,
When the sun smiles on Labour's holy day,
And all the rustic train are gathered round,
Each deftly dizen'd in his Sunday's best
And pleas'd to hail the day of piety and rest.

…But thou, memorial of monastic gall!
What Fancy sad or lightsome hast thou given?
Thy vision-scaring sounds alone recall
The prayer that trembles on a yawn to heaven;
And this Dean's gape, and that Dean's nosal tone,
And Roman rites retain'd, tho' Roman faith be flown.

Robert Southey

Мистера Джонни Уайза, ровно в 17.00 20 июня 1890 года сошедшего с лондонского поезда на одну в высшей степени захолустную станцию на юго-западе Англии, можно было без преувеличения назвать человеком, преуспевающим во всех отношениях. И если бы не легкомысленное «Джонни», приставшее ещё с университетских времён, чему, надо сказать, немало способствовало его мальчишеское, совершенно круглое веснушчатое лицо, жизнь его можно было бы назвать совсем безоблачной. Сейчас на этом лице была довольно кислая мина, поскольку мистеру Уайзу предстояло проделать ещё несколько миль на тряской двуколке с на редкость угрюмым и неприветливым кучером. Путь его лежал на самый запад полуострова Корнуолл, где волны холодного океана с рёвом разбиваются о пустынный каменистый берег, а мрачные силуэты скал, словно причудливые окаменевшие чудовища былых времён, чернеют на фоне закатного неба.

Джонни сидел в двуколке и, придерживая одной рукой зонтик, всё время норовивший выпасть из-за невозможной тряски, в другой держал телеграмму от преподобного Джеймса Райли, викария прихода, в который он направлялся. Дело было более чем простое, и уж во всяком случае, не заслуживающее внимания мистера Уайза, – опытного стряпчего, набившего руку на операциях с наследованием недвижимости. Однако двести гиней, которые посулил преподобный Райли в случае благополучного исхода дела, развеяли его последние сомнения.

Некая мисс Херч, старая дева, одиноко жившая в своём поместье Дарк Юз, скончалась, завещав поместье и дом преподобному Райли в знак признательности и преданности, к вящей славе Англиканской Церкви и постыжению злокозненных папистов. Паписты – это несколько католических семей и священник, жившие на отшибе и собиравшиеся на мессу под открытым небом, поскольку в древнем приходском храме, где некогда молились теми же словами их предки, служил теперь преподобный Райли, прославившийся своими пламенными проповедями против римского антихриста.

Сейчас же почтенный пастырь собирался вступить в полноправное владение домом елизаветинских времён с запущенным парком, где сквозь поникшие ветви ив виднелись тёмные воды старого пруда, по ночам хохотали совы, а крестьяне, под хмельком забредавшие туда в самый глухой ночной час, клялись, что видели вереницы дев в белых одеяниях, бесшумно скользивших в лунном свете среди кувшинок и тростника.

Всё это мало беспокоило мистера Джонни Уайза, который планировал покончить с делом в кратчайшие сроки и получить свой гонорар, мысль о котором согревала его сердце даже в двуколке под пронизывающим, отнюдь не летним ветром.

– Приехали, – буркнул кучер и сошёл с двуколки. Поплотнее запахнув воротник, мистер Уайз стал всматриваться в покосившиеся домики, лепившиеся друг ко другу, и силуэт церкви вдалеке, за которым угадывались неясные очертания скал и слышался холодный рокот океана. Навстречу гостю спешил, подпрыгивая и спотыкаясь, всем своим видом пытаясь изобразить радость, низкорослый человечек в одежде англиканского духовного лица.

– Прошу вас, мистер Уайз, прошу вас! Ваши вещи принесут. Следуйте за мной, – верещал человечек, периодически искоса поглядывая на не перестававшего хмуриться Джонни. Войдя в комнату на втором этаже дома викария, отведённую для гостя, Уайз с удовлетворением отметил, что могло бы быть и хуже. Его настроение поднялось окончательно, когда подали ужин. За ужином преподобный Райли посвятил его во все подробности.

– Это был ангел, сущий ангел, – рассказывал викарий, энергично жуя, левой рукой жестикулируя, а в правой держа холодную утиную ногу. Блестящие от жира утки щёки преподобного напоминали изменчивые и беспокойные волны моря. – Её пожертвования в приход всегда были самыми большими, а когда паписты попросили её о помощи – о, если бы вы видели, как она им отказала! Да, она прожила долгую и достойную жизнь. Ей ведь было девяносто два года… От вас нужно немного: оформить необходимые документы. Это займёт от силы три дня. Надеюсь, тем не менее, что у вас будет возможность осмотреть наши живописные места. Эта унылая природа сама по себе способствует возникновению мрачных легенд, не говоря уже о фантазии здешнего тёмного люда! – Викарий по-детски расхохотался, откинувшись на спинку стула.

Другой бы на месте мистера Уайза непременно поинтересовался бы «мрачными легендами», но гость преподобного Райли был человек в высшей степени практичный и деловой. Поэтому он поблагодарил гостеприимного хозяина за ужин и отправился наверх, полный решимости завтра же приступить к делу.

Ночью ветер утих и наступила тишина, нарушаемая лишь далёким пением одинокого соловья. Луна заливала комнату холодным неверным светом, в котором даже обычные предметы обретали непривычные и таинственные очертания. Мистер Уайз с удивлением понял, что впервые за долгое время не может заснуть, несмотря на усталость прошедшего дня. Встав с постели, он подошёл к окну. Вдали чернели скалы, чахлый садик был залит лунным светом. Переведя взгляд на стену, он увидел массивный книжный шкаф с полками, плотно заставленными большими фолиантами. Он зажёг свечу и взял ближайшую книгу. Это оказалась «Корнуоллская хроника» – издание XVII века, описывавшее события этого захолустья с 1602 по 1689 годы. Переворачивая плотные шуршащие страницы, он увидел гравюру, изображавшую виселицу с повешенными на ней пятью женщинами. Виселицу окружал народ, а впереди стоял, торжественно подняв руку, человек в одежде англиканского священника. Уайз посмотрел на подпись: “Quinque maleficarum, quas reverendus Raileus damnavit mortique addixit, supplicium”. «Казнь пяти ведьм, которых преподобный Райли осудил и приговорил к смерти», – вполголоса перевёл он. Ниже шёл текст. “Multas incessabilesque calamitates de maleficis populus villicus patiebatur, quoad reverendus Jeremias Raileus, divine inspiratus, christianos de illis liberavit. Flagrentur in inferis una cum diabolo et angelis ejus, omnibusque papistarum assectatoribus. Anno Domini MDCXV” – «Многие и нескончаемые бедствия претерпевал народ деревни от ведьм, пока преподобный Джереми Райли, вдохновлённый свыше, не избавил о них христиан. Да горят они в преисподней вместе с дьяволом и ангелами его, вместе со всеми приспешниками папистов. В лето Господне 1615», – прочёл вслух Уайз. «Эге, да почтенный викарий имел здесь знаменитых предков», – подумал он.

Внезапно неведомо откуда взявшийся резкий ветер распахнул оказавшееся незапертым окно и задул свечу. Уайз вздрогнул. Он никогда не относил себя ни к впечатлительным, ни к нервным людям, но сейчас почувствовал, как предательский липкий холодок страха проникает в него всё глубже, непонятный, необъяснимый, иррациональный…

Он лёг в постель и сразу уснул.

Всю первую половину следующего дня мистер Уайз посвятил оформлению документов. После обеда, как всегда великолепного, он решил задать преподобному Райли несколько вопросов о своих ночных изысканиях.

– О да, о да! Джереми Райли – мой предок по прямой линии, – явно обрадованный, начал викарий. Тогда, в 1615 году, он осудил на смерть пятерых ведьм, трое из которых принадлежали к знатным родам. И что интересно – до нас не дошло имени ни одной из них. После казни крестьяне условились не упоминать их, и в «Корнуоллскую хронику» они тоже не попали. А наш род Райли всегда был молотом еретиков, ведьм и папистов! – гордо заключил он – Как жаль, что я в нём последний…

– А где это произошло? – спросил викария Джонни. – Где их повесили?

– На перекрёстке напротив церкви. Это совсем недалеко. Я хотел бы посмотреть сегодняшние бумаги, – преподобного Райли явно начинала утомлять беседа, отошедшая от его персоны. – Завтра предстоит оформление поместья.

Уайз был в деревне и поместье утром, заходил и в церковь. Ему отчётливо запомнились остатки обезображенных статуй, сбитых когда-то ревностными реформаторами, сиротливо стоявший пустой и неубранный алтарь, и склеп семейства Херч.

Именно к склепу он сейчас и направлялся. Он находился в глубине старого парка в поместье. Скорбные фигуры ангелов, преклонивших колени и молитвенно сложивших руки, стояли по обеим сторонам входа. Уайз вошёл внутрь. В лицо ударил запах сырости и плесени. Холод пробрал его до костей. Он медленно шёл между двумя рядами каменных надгробий, пытаясь прочесть стёршиеся надписи. Латынь можно было увидеть на самых древних плитах, их было несколько. На остальных были английские надписи. «Джоан Херч. 1798 – 1890. Да покоится в мире» – прочёл Джонни на первой от входа плите. «Так значит, это и есть последняя хозяйка Дарк Юз» – подумал он. На нескольких могильных камнях надписи настолько стёрлись, что прочесть их было совершенно невозможно, но кто мог поручиться, что на одной плите… очень странной… они вообще когда-нибудь были? «Конечно, были – размышлял мистер Уайз, – кому придёт в голову класть в склеп простой камень?»

Между тем запад начинал загораться кровавым светом. Джонни присел на камень недалеко от входа в склеп. Воздух казался таким чистым, и он глубоко вдыхал его, зная, что уже послезавтра будет дышать зловонным лондонским смогом. В воздухе были видны выделывающие неровные петли и круги мелкие насекомые, казавшиеся золотыми пылинками на фоне заката.

– Джонни! – раздался совсем рядом мелодичный, и в то же время какой-то нереальный женский голос. С тем же успехом он мог прозвучать у мистера Уайза в голове. Он вздрогнул и выругался сквозь зубы. Солнце уже село, и теперь деревья и камни постепенно погружались в темноту, приобретая неясные и причудливые очертания.

– Джонни, я ждала тебя…– снова раздался тот же голос.

Уайз вскочил. Ему по-прежнему казалось, что это нелепая шутка… но кому понадобилось бы его здесь разыгрывать? «Это всё усталость, усталость» – повторял он, и попытался идти, но ноги стали ватными и чужими.

– Сегодня особая ночь, Джонни… – продолжал голос.

– Во-первых, я вам не Джонни, – тоном оскорблённого достоинства начал мистер Уайз. – Во-вторых, не сказал бы, что мне очень удобно разговаривать вслепую. – По правде говоря, он нарушил все правила хорошего тона при общении с дамой, что, в общем-то, в его положении простительно, особенно если учесть, что и дамы как таковой не было.

– О, это легко исправить, мистер Уайз, – теперь в голосе слышалась улыбка – Туман лишь кажется туманом. Стоит присмотреться получше, и вы увидите, мистер Уайз, что туман – это мы...

– Мне некогда разговаривать, – сказал начавший нервничать Джонни. – Мне давно пора спать.

И он решительно направился в ту сторону, где, как ему казалось, находился выход. За его спиной раздался тонкий довольный смех. Он шёл и по мере того, как всё сильнее становился запах тины и стоячей воды, понимал, что идёт куда-то не туда. Наконец он остановился. Перед ним был залитый лунным светом старый пруд, заросший кувшинками и тростником, с клубами тумана над водой…

– Ты сам пришёл к нам, Джонни, – раздался ещё один голос. – Сам! – и сдавленный смех, больше похожий на хихиканье гиен, разнёсся над тёмной поверхностью пруда.
– «Сам, сам…», – подхватили со всех сторон голоса, подобные шелесту листьев в кронах нависающих над водой ив.

– Мистер Уайз, вы хотели меня видеть? – со смехом произнес уже знакомый Джонни голос. – Сегодняшней ночью желания исполняются…

Туман прямо перед ним стал медленно приобретать очертания женского лица – бледного, с правильными точёными чертами, тонкими изящными чёрными бровями и бледными губами... Вот только глаза были плотно закрыты. Мёртвое лицо улыбалось. Улыбалось самодовольной улыбкой, улыбкой силы и превосходства. Вслед за лицом из тумана соткалась фигура в длинном белом одеянии. Уайза трясло, как в лихорадке, он несколько раз порывался бежать, но ноги не слушались.

– А теперь я открою глаза, мистер Уайз. Для вас. Небольшое, но ощутимое и окончательное наказание за неумение вести себя с леди.

Джонни закрыл лицо трясущимися руками и закричал…

– Фу ты, а я-то думал, что я один сегодня перебрал виски, – раздался громкий хриплый голос недалеко от него. – Старый Хейс никогда не откажет бедному крестьянину в выпивке в долг! Так вы тоже что ли не туда забрели?

Мистер Уайз бросился на голос и уткнулся в еле стоящего на ногах старика с добродушным, хотя и невероятно заросшим седой жёсткой щетиной лицом.

– Да вы, я смотрю, сэр… – удивлённо протянул старик – Какая нелёгкая вас сюда занесла?

– Где выход? Как отсюда выйти? – всё ещё трясясь, спрашивал Джонни.

– Где-где, знал бы, сам давно бы вышел, – послышался недовольный ответ – Вот взяли бы меня под руку, глядишь, и нашли бы.

Не помня себя, Джонни вцепился в крестьянина обеими руками, повторяя: «Пойдёмте, пойдёмте, мы должны найти выход…» Выход неожиданно для обоих обнаружился через несколько шагов. Уайз обернулся. Как ни всматривался он в полумрак залитого лунным светом парка, ни пруда, ни ив, ни его неожиданной vis-à-vis, ни её невидимых подруг не наблюдалось, как будто ничего и не было. «Пруд же расположен в самой глубине… а мы у выхода…», – подумал он. – «Что же это такое?»

В доме викария его отсутствие уже наделало переполох.

– Где вы были, мистер Уайз? – пухлые щёки преподобного Райли стали белыми от волнения – На дворе глубокая ночь.

– Гулял по парку в поместье, – как можно беззаботнее ответил Джонни, благоразумно решив придержать свои удивительные впечатления от этой прогулки при себе. – Ничего особенного. Немного заблудился.

– И вы не боитесь того, что болтают про этот парк?

– И что же, например? – никогда ещё улыбка не давалась мистеру Уайзу так тяжело.

– Ну, все эти небылицы про озёрных дев и прочие выдумки… Но довольно, мистер Уайз, – перешёл на деловой тон викарий – завтра мы оформляем поместье, так что ложитесь и отдыхайте. Что с вами? Вы, кажется, побледнели?

– Нет, я просто устал… – со слабой улыбкой ответил Джонни – И ещё там…в склепе… есть очень странное надгробие… Оно, кажется, совсем без надписи.

– Есть там одно, датируется первой четвертью семнадцатого века. Никто не знает, кому из рода Херч оно принадлежит. Вероятнее всего, умершему в младенчестве в 1617 году Аарону Херчу. Но это достоверно не выяснено. Ступайте, ступайте, мистер Уайз, завтра вы должны быть бодрым.

Джонни долго лежал с открытыми глазами. Сон не шёл. В лунном свете перед его взглядом сменялись расплывчатые картины: виселица, склеп, туман, улыбающееся мёртвое лицо…

До обеда следующего дня оформление было завершено, и преподобный Райли вошёл в Дарк Юз полноправным хозяином.

В доме было множество комнат, и викарий был очень доволен. Он показывал их мистеру Уайзу, рассказывая о будущем предназначении каждой. От одной комнаты на втором этаже у него не оказалось ключей.

– Этого не может быть, – громко возмущался он. – Хайт!
Бесшумно возник дворецкий с высохшим бесстрастным лицом.

– У этой комнаты нет ключа, сэр. Она не никогда не отпиралась.

– Что значит, никогда не отпиралась? Что там было?!

– Это жилая комната одного из владельцев, сэр. Мы не помним, когда и при каких обстоятельствах она была заперта. Из поколения в поколение передаётся лишь легенда о незавидной участи того, кто захочет её открыть.

– Ну, а окна?

– Там нет окон, сэр.

– Стыдитесь, Хайт, в своём суеверии вы похожи на паписта!

Хайт промолчал.

– Впрочем, сейчас мне не до неё. Сегодня я устраиваю небольшой ужин в честь удачного завершения дела. Ночевать буду здесь же. Мистер Уайз, надеюсь, вы составите мне компанию. А завтра займёмся вашим гонораром.

Бедный Джонни же думал лишь об одном: поскорее вернуться в Лондон.

Ужин прошёл наилучшим образом, сопровождаемый многочисленными шутками и громким смехом викария. Тем не менее, даже он не смог рассеять у мистера Уайза гнетущее ожидание предстоящей ночи.

Маленькая комната, в которой он ночевал, была заставлена всевозможными антикварными вещами. Луна светила в другую сторону дома, и комнату окутывала бархатная темнота. Уайз встал и, натыкаясь на мебель, вышел в коридор, который шёл перпендикулярно залитой лунным светом галерее. Его слух уловил звук мягкой поступи. Шаги приближались. В освещённом луной проёме возникло два женских силуэта. Один после встречи в парке явно был способен разочаровать мистера Уайза. Силуэт принадлежал старухе: сгорбленный, в ночном чепце, он удивительно мягко, бесшумно и быстро передвигался по галерее. Другой, с гордой аристократической поступью, был силуэтом стройной девушки с распущенными волосами. «Как странно, что слуги ночью разгуливают по дому», – подумал мистер Уайз. В числе его многочисленных достоинств следует отметить совершенное отсутствие воображения, очень, надо сказать, помогавшее ему в жизни. Другое достоинство – логичность мышления – на сей раз, похоже, изменило ему. Что, впрочем, и к лучшему. Если бы он вспомнил, что единственная женщина в доме – экономка – даже отдалённо не напоминает ни один из силуэтов ни по походке, ни по комплекции, кто знает, что случилось бы с ним в ту ночь…

Утром преподобного Джеймса Райли не нашли в его комнате.

Через несколько часов инспектор Томпсон, с рыжими усами на мясистом, цвета спелого помидора лице, выслушивал мистера Уайза. Джонни уже успел понять, что по галерее шёл кто угодно, только не слуги, поэтому подробно рассказал о событиях вчерашнего дня, но ни словом не обмолвился о ночном происшествии, благоразумно рассудив, что едва ли показания в стиле рассказов мистера По будут способствовать укреплению его репутации трезвомыслящего и достойного всяческого доверия стряпчего.

– Запертая комната? Что за вздор! Мы сейчас же откроем её в присутствии свидетелей, – не допускающим возражений тоном заявил инспектор. Не обращая внимания на пытавшегося протестовать дворецкого Хайта, он, двое дюжих констеблей и двое свидетелей, отправились наверх. Мистер Уайз пошёл следом.

Дверь подалась на удивление легко. В лицо вошедшим ударил затхлый запах пыли. Комната была заставлена старинной мебелью, у стены стоял массивный резной стол. Всё было покрыто толстым слоем пыли и паутины. Но самое непонятное было на полу. Там лежала прямоугольная замшелая каменная плита. Инспектор присел около неё и стёр пыль. «Похоже на могильную плиту, но как она сюда попала?..» – пробормотал он. «Мисс Агнес Херч. 1590 – 1615», – прочёл он вслух.
Один из констеблей подошёл к столу и взял пожелтевший, исписанный неровным почерком лист бумаги.

– Кажется, это латынь. Что здесь написано?

– Разрешите… – взял у него лист мистер Уайз.
Он увидел несколько строк, нацарапанных плохо очиненным пером. Несмотря на древность, чернила не выцвели, и строки казались написанными кровью, запекшейся на бумаге.

– Qui in captivitatem ducebat in captivitatem vadet. Qui necabat necabitur. Per saecula. Per generationes. Non festinat vindicatio. Ultimus gentis. Ultima gentis.

– «Кто вёл в плен, сам пойдёт в плен. Кто умерщвлял, сам будет умерщвлён. Через века. Через поколения. Мщение не спешит. Последний из рода. Последняя из рода».

***

Что ещё сказать? Дарк Юз так и стоит заброшенным, парк зарос ещё больше. Джонни Уайз по-прежнему работает в Лондоне и, похоже, преуспевает. Старый мистер Фокс считает его одним из лучших адвокатов своего агентства. И так ли уж важно, что никакая сила не заставит его выйти из дома после захода солнца? В конце концов, каждый имеет право на маленькие странности…