О человеке, который победил время

Михаил Шемякин написал: «Те люди, кто стал художником, выбрали очень неблагодарную профессию. Будь они сапожниками или дизайнерами одежды, чем лучше у них кожа, закройщики, колодки, качество швов, тем лучше, больше и быстрее они продвигаются и завоевывают себе имя. Они совершенствуются в профессии, и это сразу оценивается обществом. Наша же профессия очень неблагодарная. Чем больше Вы развиваетесь, тем меньше Вы поняты, потому что часто опережаете время. Чем дальше Вы идете, тем тяжелее жить. И зачем тогда этим заниматься? Радость творчества – это самая таинственная вещь, которой обладают люди, которые принадлежат к клану искусства. Вот это и есть Ваша награда».

Теперь начинаю писать во многом компилятивный текст о человеке, практически в одиночку сразившимся со временем и победившем его. Это Павел Николаевич Филонов (1883-1941 гг., прожил только 58 лет), который пытался всех и каждого обратить в свою веру, признаваемую им единственно истинной. Всю жизнь его занимало только одно – искусство. Это было его личное дело, его личный подвиг. В жизни и творчестве Филонова многие видели или хотели видеть лишь психическую аномалию, а не каждодневное подвижничество во имя высшей цели, что преломилось в оценках произведений мастера. Он искал ответы на главные вопросы, над которыми на протяжении многих веков бьется и не может разрешить Человечество: «Кто мы? Откуда мы? Куда идем?»

Филонов в годы революции писал: «Я художник мирового расцвета – следовательно пролетарий. Художник-пролетарий обязан делать не только вещи, отвечающие запросам сегодняшнего дня, но и проламывать дорогу интеллекту в отдаленное будущее, чтобы человечество вошло туда не таким кретином, каким оно является ныне. Художники всех течений – соединяйтесь: да будет настоящее человеческое искусство, и его действующая сила на человеческие мозги».

А вот запись 1935 г. (до блокады Ленинграда было еще далеко): «Все это время, начиная с первых дней июня, я жил только чаем и одним килограммом хлеба в день. Лишь однажды я купил на 50 копеек цветной капусты, а затем сэкономив на хлебе, купил на 40 копеек картошки. Дней за десять до наступления августа, увидев, что мои деньги подходят к концу, я купил на последние чая, сахара и спичек, и оставшись без денег на хлеб, стал печь лепешки из имевшейся у меня муки. Потом, экономя все время на муке, я из последней ее горстки спек утром лепешку, готовясь по примеру многих прошлых аналогичных случаев, жить не известно сколько не евши».

А теперь хронология его жизни при жизни и после смерти (https://ru.wikipedia.org/wiki/Филонов,_Павел_Николаевич).

В 14 лет – в 1897 г. Пашу Филонова отдают на учение в живописно-малярные мастерские Общества поощрения художеств (сегодня Санкт-Петербургский Союз художников на Большой Морской улице). В школе готовят мастеров живописцев орнамента, лепщиков, резчиков орнамента. Это было для Филонова недостаточным, и в 1898 г. он параллельно поступил в вечерние классы указанного Общества, где от рисования гипсовых орнаментов он дошел до рисования гипсовых фигур.

В 1903 г. Филонов из-за плохого знания анатомии проваливается при поступлении в Академию художеств. Тогда он поступает в частную художественную мастерскую академика Льва Евграфовича Дмитриева-Кавказского, где с 1903 по 1908 г. изучает анатомию, рисует и пишет с натуры, совершает длительные дальние поездки на этюды, готовясь к поступлению в Академию. За это время он три раза провалился на экзаменах в Академию.

В 1905-1907 гг. Филонов путешествует по Кавказу и Волге. Он также посетил Иерусалим.

В 1908 г. его принимают в Академию художеств вольнослушателем живописного факультета «исключительно за знание анатомии». Сначала он рисовал, как положено в Академии, но потом, как пишет Исаак Бродский (не путать с Иосифом Бродским, как это сделано в документальном фильме о Филонове, вышедшем в 1987 г.), который короткое время учился с Филоновым, он изменился: «Работы его стали очень своеобразными и для академической школы неприемлемыми. Он не поддавался никаким воздействиям, никого из педагогов не слушал и вскоре был исключен «за разврат товарищей своими работами», который к тому, что Вы подумали :-) не имел никакого отношения! Он оспорил это решение, его восстановили, но, проучившись два года, Филонов ушел из Академии добровольно.

Единственным профессором, который в Академии художеств восхищался Филоновым, был Ян Ционглинский. Он говорил: «Смотрите, что он делает – из таких выходят великие художники».

В феврале 1910 г. в Санкт-Петербурге организуется «Союз молодежи» – объединение молодых художников, поэтов, музыкантов, занимавшихся поиском новых средств выражения в искусстве. Там он общался с поэтами – Хлебниковым, Крученых, Каменским, Асеевым и Маяковским. Зимой 1910 г. он пишет в новом стиле свою первую картину «Головы».

В 1911 г. Велимир Хлебников писал в рассказе якобы о Филонове: «Я встретил художника и спросил, пойдет ли он на войну. Тот ответил: «Я тоже веду войну, только не за пространство, а за время. Я сижу и отнимаю у прошлого клочок времени. Мой бой одинаково тяжел, что и у войск за пространство».

Николай Асеев писал о художнике: «Филонов, / без сна их писавший / три ночи… /…Не славы искал / запылённый веночек, – / тревогой и пламенем их пропитал!»

Филонова ценили и при необходимости защищали Велемир Хлебников и Исаак Бродский, Владимир Маяковский и Борис Лавренёв, братья Бурлюки, Анатолий Луначарский и Алексей Кручёных, Всеволод Иванов и Павел Чистяков, Александр Головин и Николай Заболоцкий.

В 1911 г., а потом через год, он участвовал в Петербурге в выставках «Союза молодежи», а в 1912 г. – на выставке группы «Ослиный хвост» в Москве.

В 1911-1912 гг. Филонов был в шестимесячной поездке по Франции и Италии, где ему из-за отсутствия денег приходилось спать в хлевах и под кустами. По этой причине он вернулся в Петербург.

1912-1915 гг. – художник создает большие полотна: «Коровницы», «Пир королей», «Святое семейство», определившие его особое место в новом искусстве России.

В 1912 г. Филонов пишет статью «Канон и закон», где сформулировал идеи аналитического искусства. В соответствии с аналитическим методом задача художника состоит не только в том, чтобы изобразить внешность изображаемого, а в том, чтобы выявить невидимые процессы, происходящие в изображаемом объекте. Он считал, что в искусстве надо идти не от общего к частному, а наоборот, как это обычно бывает в природе. Поэтому многие его картины похожи на кристаллы. Он упорно и точно изображал каждый атом, а натурщицу начинал рисовать с кончиков пальцев ног.

В 1914 г. распадается «Союз молодежи», и Филонов пытается создать объединение художников, исповедующих его идеи.

В 1914-1915 гг. Павел Николаевич создает первую редакцию «Идеологии аналитического искусства и принципа сделанности», в которой писал: «Цель нашей работы – картины и рисунки, сделанные со всей прелестью упорной работы, так как мы знаем, что самое ценное в картине и рисунке – это могучая работа человека над вещью, в которой он выявляет себя…»

Он считал, что «произведение искусства есть любая вещь, созданная с максимумом напряжения аналитической сделанности, а единственным профессиональным критерием вещи является ее сделанность. При этом мастер и ученик должны в своей профессии любить все, что «сделано хорошо», и ненавидеть все, что «не сделано».

Развивая свои идеи, Филонов писал: «Работа над содержанием есть работа над формой и обратно. Чем сильнее выявлена форма, тем сильнее выявлено содержание. Форма делается упорным рисунком. Каждая линия должна быть сделана. Каждый атом должен быть сделан, вся вещь должна быть сделана и выверена. Упорно и точно думай над каждым атомом делаемой вещи. Упорно и точно делай каждый атом. Упорно и точно рисуй каждый атом. Упорно и точно вводи прорабатываемый цвет в каждый атом, чтобы он туда въедался, как тепло в тело, или органически был связан с формой, как в природе клетчатка цветка с цветом».

По утверждению Филонова процесс обучения должен целиком включиться в процесс «делания» вещи – в творческий процесс, на котором и должна показываться живопись. Интересно, что для него мерилом в искусстве были не талант и вдохновение, а упорный труд и мастерство. Он был со своими учениками строг, резок и даже груб, так как относился к ним так же требовательно как к себе.

В 1916 г. – он ратник ополчения второго разряда и служит во Втором полку Балтийской морской дивизии.

В 1917-1918 гг. активно участвует в Октябрьской революции. Был избран Председателем солдатского съезда в городе Измаиле, а затем стал Председателем Исполкома и Военно-революционного Комитета Придунайского края. В дальнейшем это отразилось на его политических взглядах.

В 1919 г. после возвращения в Петроград он занимается каждодневной, многотрудной, многочасовой творческой работой. В этом году в помещениях Дворца Искусств (холодные залы бывшего Зимнего дворца) была организована «Первая государственная свободная выставка произведений искусств» (306 авторов, 1 708 произведений), на которой Филонов был представлен 22 картинами под общим заголовком «Ввод в мировой расцвет». Две картины он подарил государству. Вот что писал о Филонове посетивший эту выставку Виктор Шкловский: «Араратом на выставке выглядит Филонов. Это не провинциал Запада, а если и провинциал, то той провинции, которая, создав себе новую форму, готовит поход для завоевания изжившего себя центра. В его картинах чувствуется громадный размах, пафос великого мастера… В Филонове сейчас сила русской, а не привозной живописи».

1921-1922 гг. Павел Николаевич участвовал в трех выставках в Петрограде и двух российских выставках в Германии и Голландии. В 1922 г. он подарил две работы Русскому музею.

Академии художеств в Петрограде неоднократно пыталась склонить художника к согласию на включение его в состав профессуры живописного факультета, но эти попытки оказались безрезультатными из-за непреклонности мастера, требовавшего в учебных программах отказа от воспитания молодежи на этюдах и эскизах.

В 1922 г. Филонов попытался реорганизовать живописный и скульптурный факультеты Академии художеств, но безуспешно, но несколько лекций по теории и «идеологии» аналитического искусства он там прочел.

Его популярность раздражала многих в Академии. Например, один аспирант даже предлагал истребить филоновщину, как позорное явление в искусстве страны Советов. Филонов ненавидел бюрократию от искусства, которую называл «изосволочью», которая отвечала ему «взаимностью», запретив ему, в конце концов, преподавать в Академии.

Более того, о нем «любители искусства» на собраниях долгое время спрашивали: «А почему Филонов до сих пор еще не расстрелян?» (Андрей Крусанов). Некоторых художников российского авангарда в СССР еще долго боялись. Так, например, «когда в 1956 г. из Америки приехал Давид Бурлюк, известный скульптор Евгений Вучетич был обеспокоен тем, что Бурлюк окажет вредное влияние на молодежь и написал об этом в Правительство, которое потом в лице Хрущева стало громить продолжателей дела Бурлюка» (Михаил Золотоносов).

В 1923 г. Павел Николаевич участвовал в выставке картин Петроградских художников всех направлений за 1918-1923 гг.

До 1929 г. во время каникул он, все-таки, вел факультатив в ненавистной ему Академии художеств. Филонов был кристально честным и делал буквально все, чтобы такими же были и его ученики.

В 1929 г. Русский музей подготовил грандиозную персональную выставку работ художника, в которую было включено более трехсот его картин и рисунков. В течение полутора лет при закрытых дверях экспозиция служила предметом дискуссий и острых споров, но выставка так и не была открыта несмотря на то, что даже был напечатан ее каталог.

Выставку в Русском музее готовил Николай Пунин. Он же написал в указанном каталоге выставки прекрасную статью о Филонове. Потом этот каталог уничтожили, но выпустили другой – лучшего качества, правда, со статьей, в которой творчество Филонова ... осуждалось.

В это время Исаак Бродский, который стал влиятельным, писал: «Я считаю, и это не одно только мое мнение, что Филонов, как живописец, является величайшим не только у нас, но и в Европе и Америке. Наша страна может им вполне заслуженно и законно гордиться». До этого на одном из заседаний Комитета Наробраза Анатолий Васильевич Луначарский сказал: «Филонов – величайший мастер. Его трудно понять, но это не умаляет его величия, и в будущем он станет гордостью страны».

Выставку в Русском музее в те годы так и не дали провести. Вот что по этому поводу писал заместитель директора этого музея Иващенко: «Я разъяснил партийным кругам, что искусство Филонова – отрицательное явление, что оно непонятно. Я поднял против него советскую общественность. Его искусство контрреволюционно. Это громаднейшее зло, и его надо ликвидировать. Пока я здесь, выставка не будет открыта». И Иващенко победил – он был горд тем, что «закрыл» Филонова, которого такие, как он, считали помешанным врагом рабочего класса.

25.12.1930 г. Русский музей официально объявил, что решил не открывать выставку Филонова по трем причинам: 1. Его искусство не созвучно современности (здесь они оказались правы – оно оказалось созвучным вечности, А.Ш.); 2. Филонов – непонятен; 3. У музея свои задачи по пересмотру экспозиции.

Его травили чиновники, а он считал, что это недобитая буржуазия. Филонов был предан делу революции до самой смерти. Художник называл себя беспартийным большевиком, и вступил бы в партию, если бы у него для этого было время. Он был стойким и продолжал работать неистово и плодотворно. Филонов вкладывал много сил в написание каждой картины, так как хотел, чтобы она могла висеть на стене без гвоздя.

Павел Николаевич мечтал об организации музея аналитического искусства, но понимая, что это дело далекого будущего, особые надежды возлагал на выставку своих произведений в Русском музее. Он хотел превратить ее в пробную версию музея, но выставка не состоялась, похоронив надежды художника на то, что его творчество будет предъявлено людям и востребовано ими. «Позиция Филонова, убежденного в пролетарской природе своего искусства, считалась сильными мира сего «индивидуалистической и типичной для мелкого буржуа».

Горьким ударом для Филонова стал распад объединения «Мастера аналитического искусства», по времени совпавший с событиями в Русском музее. Одной из важнейших причин ухода многих учеников стало то, что молодежь, которую Филонов пытался увлечь собственными мечтами о светлом грядущем, осталась глуха и слепа к его проповедям. Некоторые считали, что сумели превзойти «старикашку, выжившего из ума со своим мировым расцветом». Он был невыносимо требователен и к себе, и к другим, и это не приносило ему любви даже учеников. Например, когда он писал портрет своей будущей жены Екатерины Александровны Серебряковой, она позировала ему 17 сеансов, а он все равно порвал портрет. Жена была старше Павла Николаевича на 20 лет, но он называл ее «Доченька» (https://www.youtube.com/watch?v=DtmBaP8RkJ8).

Художник в искусстве искал лики, а в ответ на него смотрели звериные морды, которые он и рисовал. Его считали человеком не от мира сего – что так и было, так как он был гением. Гениальность не только дар божий, но и крест, который нести не удается практически никому. Филонову удалось. «Он был сделан из такого теста, из которого делаются пророки», – сказал о нем один из учеников.

Поток учеников не прекращался до самой смерти художника. Ни у кого в русском авангарде не было столько учеников, сколько было у Филонова (https://ru.wikipedia.org/wiki/Филонов,_Павел_Николаевич). С момента появления учеников он создал и в дальнейшем всеми силами поддерживал свое объединение.

До последних дней жизни художник считал для себя обязательными безвозмездные занятия с учениками, несмотря на хронически тяжелое материальное положение. И ученики к нему все шли и шли, многие из которых приезжали из других мест для нескольких встреч с мастером. В 1929 г. к нему приезжала из Америки художница, с которой он занимался шесть недель по два раза в день, и несмотря на то, что нищенствовал, денег с нее не брал.

Он отказывался даже от пайка по состоянию здоровья, так как считал, что мог бы взять его, если бы это была награда за творчество. Поэтому еду он называл кормом, и не хотел из жалости получать его из рук государства, а все надеялся, что ему дадут возможность самому зарабатывать на хлеб, причем не парадными портретами и не малярными работами. Он чувствовал, что его искусство – это искусство будущего, и жил этим. Оказалось, что он не ошибся. Художник был уверен, что его искусство нужно Родине, но она в этом долго сомневалась.

Филонов считал, что нет ни запретных тем, ни запретных явлений, которые нельзя передать в живописи. Он раскопал в себе и окружающем мире, что-то такое, что ему внешние впечатления были не нужны. Павел Николаевич говорил: «Я 25 лет просидел спиной к окну, и ничего нормально работаю». Филонов учил работать без натуры.

Это было даже круче, чем просто выглянуть в «окно» или выйти во «двор». Например, Борис Пастернак говорил, что «для того, чтобы познать жизнь, достаточно выглянуть в окно», а Вениамин Смехов рассказывал, что Юрий Любимов начинал обсуждение каждой пьесы со слов: «Играть надо про то, что делается за окном!» Марк Шагал по этому поводу говорил: «Я писал все, что попадалось на глаза, но только из дома, глядя из окна. Мне хватало забора, столба, половицы, стула», а вот, что сказал мне однажды далеко не молодой художник Иосиф Зисман: «Для художника нет разницы между Озерками и Таити». Японский музыкант и преподаватель Синъити Судзуки говорил, что «нельзя найти спасения или счастья, ища их вне себя и того места, где Вы сейчас находитесь».

А вот, что думал обо всем этом Ларри Кинг: «Говорят, что, путешествуя, можно расширить свой кругозор, однако, если ты достаточно любознателен, чтобы слушать окружающих тебя людей, то пополнить свои знания, можно не выходя со двора». Теперь приведу китайскую пословицу на эту тему: «Мудрый познает жизнь, не выходя со своего двора, а остальным надо путешествовать». Один фотограф по этому поводу сказал так: «Шанс сделать хорошую фотографию увеличивается, если … выйти на улицу, но используйте его, только если это поможет Вам найти себя». И еще. Одна женщина сказала: «Зачем мне путешествовать, если я уже здесь?»

В 1932 г. выставке к юбилею Октябрьской революции «Художники РСФСР за 15 лет», которая проходила в Историческом музее в Москве и Русском музее в Ленинграде, Филонов был представлен 74 работами.

В 1933 г. Павел Николаевич участвовал в трех групповых выставках в Ленинграде (https://proza.ru/2016/11/22/230). Это были его последние выставки.

B 1930-e годы обвиняемые в формализме художник и его ученики стали объектами ожесточенной травли. Один из учеников Филонова перестал посещать его: «Меня считали филоновцем, который, как и любой формалист, является противником социалистического реализма. Надо было спасать себя, так как шла дикая мясорубка – интеллигенция массово истреблялась, и трудно было понять, что происходит. Я был беззащитен, и если бы сказали, что я вредитель, то у меня не было справки, чтобы доказать обратное».

Несмотря на все происходящее, Филонов верил в революцию не только в искусстве, но и жизни. Когда в 1932 г. начались допросы его учеников в ОГПУ, он так оценивал это: «Нам так или иначе ГПУ не миновать в силу моей значимости, значимости коллектива и нас вместе в современном искусстве, и чем скорее ГПУ возьмется за наше дело, тем лучше. Это может помочь мне, нам, моей выставке и монографии».

В 1935-м объектом внимания органов стал Василий Купцов. После обыска, на котором «книжки летели во все стороны», его отвели в оперативный отдел. После этого Филонов сказал Купцову, что он не должен волноваться или оскорбляться этим событием: «Обыск делают свои ребята и делают его с хорошей целью, так как сейчас не царские времена, когда обыск делали гады». В результате Купцов, который был активным приверженцем школы Филонова, не выдержал нападок и покончил с собой.

О таких «верующих», как Филонов, Вениамин Смехов сказал: «Революционеры пережили гнет царизма, но они даже представить не могли, что их ждет, когда к власти придет один из них».

В дневниках, которые художник вел с 1930 г. по 1939 г., не сохранилось ни строчки, где бы он подвергал сомнению правильность репрессий, которые в той или иной форме касались его и его друзей, так как по его мнению, репрессии служили «очищению человека и общества». Филонов уверял пострадавших от обысков и арестов, что все правильно, что внимание ОГПУ приближает победу аналитического искусства, и поэтому бесстрашно обменивался письмами со ссыльными, встречался с теми, кто возвращался из тюрем. Он считал, что партии и Сталину было очень тяжело было потерять Кирова.

Филонов в этом вопросе, видимо, что-то понял, когда репрессии обрушились на самых близких ему людей: арестовали мужа его сестры – Н.Н. Глебова-Путиловского, а потом обоих сыновей его жены, с которой Филонов был в браке с 1921 по 1941 г. В 1938 г. арестовали – одного, а через несколько месяцев – второго. Никто из арестованных домой не вернулся. В результате ареста детей Серебрякова получила инсульт. Она болела очень долго, лишилась речи, и Филонов все это время не отходил от нее. Когда она начала поправляться, он начал учить ее говорить, а позднее и писать. И научил!

После осознания происходящего художник перестал вести дневник. Так исчезал, стирался миф, ради реализации которого он всю жизнь терпел лишения. Ведь еще недавно – в 1936 г. Филонов писал: «Меня поймут, и настанет день, когда Сталин войдет в эту комнату», но прихода Сталина он так и не дождался. К счастью, он не дождался не только этого, но и прихода опричников вождя за ним.

Теперь о сложных отношениях Исаака Бродского и Филонова. В 30-ые годы он как-то пригласил Филонова на обед, для которого в житейском смысле эта встреча могла бы полезной. Однако Павел Николаевич от приглашения и еды отказался, хотя питался очень плохо. Во-первых, он не хотел материальным портить себе биографию, которая для него была важнее жизненных благ (https://www.youtube.com/watch?v=wKTUOYY4eXg), а, во-вторых, хорошо поев сегодня, ему было бы значительно труднее голодать завтра. Кстати, в гостях у Алексея Крученых он также отказался от разносолов, так как считал, что на год не наестся, а с режима собьется.

Филонов верил в мировую революцию и постоянно бедствовал. Бродский подобных заявлений не делал, преуспевал, получил от советской власти шикарную квартиру на площади Лассаля (ныне – площадь Искусств в Санкт-Петербурге). В квартире Бродского сейчас музей. Известно, что Бродский бывал в доме на улице Литераторов, где жил Филонов, и просил художника уступить ему, что-то для коллекции: «У Вас гора работ, но кто их видит? У меня же бывает много народа». На это Филонов ответил: «Сегодня они бывают у Вас, а завтра будут у меня». Не случайно Александр Мелехов статью, посвященную 80-летию со дня смерти художника, назвал: «Павел Филонов. Человек, который не поддался соблазнам» (https://gorod-812.ru/pavel-filonov-chelovek-kotoryj-ne-poddalsya-soblaznam/).

«Несмотря на то, что у Филонова не было в СССР ни одной выставки, он был одной из ключевых фигур в художественном процессе 20-х и 30-х годов. На предложения продать хотя бы одну из своих многочисленных картин за рубеж говорил: «Мои картины принадлежат народу. Я покажу все, что у меня есть, только как представитель своей страны или не покажу вовсе».

Он продавал только в музеи, но это делал очень редко, и то в начале 20-х годов, потом перестал продавать и в музеи. Он говорил, если есть чай, хлеб и табак, то художник может работать. Он так и жил. Мастер голодал, экономил на всем, продолжая преподавать бесплатно. Как и раньше, из-за нехватки денег на покупку холста и подрамников он часто писал масляными красками по бумаге или картону. Однажды Глебову спросили, почему Филонов предпочитал писать на бумаге и картоне, а не на холсте, и она ответила, что это не Филонов предпочитал, а его «экономика» предпочитала. Чтобы выжить художник брался за всякую поденщину – например, реставрировал колонны в Исаакиевском соборе.

Последнее десятилетие Павел Николаевич работал в уединении. Он не выставлял ни одной работы, а на его имя было наложено табу во всех художественных заведениях страны. Если раньше ему предлагали место профессора в Академии художеств, то теперь многие академики и профессора «забыли» о нем. Страстно мечтая об открытии музея «аналитического» искусства, он часто не имел ни копейки на кусок хлеба, но постоянно отказывался от продажи своих работ, считая, что его искусство принадлежит народу и Родине. Он до конца дней оставался верным своим творческим и гражданским убеждениям.

Мастер говорил: «Все свои работы, являющиеся моей собственностью, я берег годами, отклоняя многие предложения об их продаже с тем, чтобы сделать из них и работ моих учеников отдельный музей или особый отдел в Русском музее, если Партия и Правительство сделают мне честь – примут их». В конце концов они такую честь художнику оказали, но до музея и особого отдела дело не дошло и уже вряд ли уже дойдет.

Потом началась Великая Отечественная война. Филонов встретил ее «на боевом посту» как воин, уверенный, что ночные дежурства помогут спасти дело всей его жизни – произведения, превратившиеся в завещание грядущим поколениям. Для художника ко многим часам каждодневного труда добавились бессонные ночи дежурства на крыше дома по охране от зажигалок своего наследия. По воспоминаниям очевидцев, Филонов, закутанный в лохмотья, часами стоял на продуваемом всеми ветрами чердаке и всматривался в летящий в квадрате окна снег. Он говорил: «Пока я стою здесь, дом и картины останутся в целости, но я не трачу время даром – у меня столько замыслов рождается в голове».

Творец теории и практики аналитического искусства, один из оригинальнейших мыслителей, посвятивший свое творчество революционному пролетариату, умер от истощения и голода в осажденном Ленинграде одним из первых – 03.12.1941 г., пережив всего на несколько месяцев жену, которой отнес последние четыре картошки.

Его не могли похоронить девять дней – не было досок на гроб. Все это время он лежал под своей картиной «Пир королей». Потом Союз художников нашел девять досок. И от помощи этой ненавистной ему организации он уже никак не мог отказаться. Из-за суровых морозов земля промерзла и было очень трудно вырыть могилу. Насколько это трудно, я видел в 1968 г., когда хоронили мужа сестры моей мамы – могилу рыли опытные могильщики шесть-семь часов. Самое страшное было тогда, когда ее стали закапывать, и на гроб полетела смерзшаяся в камни земля и было ощущение, что они сейчас разрушат его. Прошло столько времени, я все помню в подробностях.

Младшая сестра Филонова – Евдокия Николаевна Глебова – из-за брата, его картин и архива не уехала в эвакуацию, и после его смерти и смерти его жены, сдала на временное хранение в Русский музей около 400 картин и рисунков.

«Голод все больше давал о себе знать. Уехать из Ленинграда мы не могли, имея у себя все картины, все рукописи брата и не имея сил отдать их на хранение. Неожиданно с фронта приехал Виктор Васильевич – муж племянницы. Работы упакованы были так: один пакет с 379-ю работами и рукописями, а второй – вал, на нем накатано 21 полотно. Когда мы поняли, что это может быть отнесено в музей и сейчас же, счастью нашему, радости не было границ. Виктор взял и понес вал, а я, оказывается, несла пакет. Узнала я о том, что несла пакет, через двадцать пять лет, а в течение этих лет я была уверена, что пакет нес кто-то, а я только шла с ними», – писала Глебова.

Еще от нее. «Сданные в сентябре 1942 г. работы брата лежали в Музее до 1953 г., когда нам позвонили из Музея и сказали, что получено распоряжение сдать часть картин, в том числе и картины брата, куда-то в Москву, где условия хранения нехорошие, и посоветовали нам не соглашаться. Мы были благодарны работникам музея за заботу о картинах брата и за предупреждение. Мы взяли работы к себе – в небольшие комнаты на Невском проспекте, положили на шкаф, как у брата – навалом. Лучших условий хранения у нас не было».

Это предупреждение поступило о Василия Алексеевича Пушкарева (https://ru.wikipedia.org/wiki/Пушкарев,_Василий_Алексеевич) – директора Русского музея с 1951 г. С середины 1950-х годов он стал собирать в запасниках музея картины русских художников, чье творчество тогда шло вразрез с официальным взглядом на искусство. Среди собранного Пушкаревым (https://kiozk.ru/article/avanturist-i-detektiv-kak-direktor-russkogo-muzea-pokupal-zapresennyh-hudoznikov), а в некоторых случаях и спасенного от исчезновения – произведения Кандинского, Малевича, Тышлера и многих других.

В 1960 г. Глебова вторично сдала на хранение в Русский музей около четырехсот работ брата, оставив у себя 90 работ. Во время передачи работ там случайно оказался американский искусствовед Маршак, который знал, что существует художник Филонов, но то, что он увидел, буквально поразило его, и он сказал: «Филонову принадлежит четвертое место в мировом искусстве». Первых трех он не назвал. Потом ему разрешили сфотографировать несколько работ художника на цветную пленку. Четыре из них были опубликованы в журнале «Лайф».

В 1967 г. прошла первая персональная выставка Филонова в картинной галерее Дома ученых Академгородка Новосибирска. О ней написал Михаил Самуилович Качан (https://proza.ru/2016/11/20/387). «После смерти художника его имя было на долгие годы вычеркнуто из истории русской живописи. Казалось, что нем забыли, и лишь изредка в мемуарной литературе Филонов возникал из небытия как призрак. Было сделано все, чтобы о нем забыли. И его работы нигде и никогда не показывали, хотя большинство картин и рисунков художника лежало в запасниках Русского музея на хранении. Зритель Академгородка вновь смог увидеть произведения мастера лишь через четверть века после его смерти в блокадном Ленинграде. В Санкт-Петербурге его по-настоящему увидели только через 21 год!

В 1968 г. – год Пражской весны – галерею закрыли за формализм в искусстве. Филонов был последней каплей. До этого в ней были выставки Фалька, Гриневича, Эль Лисицкого, молодого Шемякина и офортов Гойи. Готовилась выставка Шагала. До поры до времени организаторы не ощущали никаких препятствий в организации выставок, но что варилось по этому поводу в идеологическом котле партийных органов, было неведомо…

В том же году в Большом зале Ленинградского отделения СХ РСФСР состоялись однодневная выставка и вечер памяти Филонова.

Только в 1977 г., и вновь благодаря усилиям Василия Алексеевича, Глебова передала работы брата в дар Русскому музею. Она всегда верила, что его картины бесценны. Это трудно представить себе: картины никто не хочет выставлять и считают искусство брата чуждым народу, а она верит, что придет время, и тогда…

В этом же году новое партийное руководство Ленинграда во главе с Романовым добилось смещения неудобного им Пушкарева с поста директора. Василий Алексеевич тем самым помог Романову «войти» историю. Несомненно, этому помогли и другие люди, которым в то время было трудно «дышать» в Ленинграде. Документальный фильм «Легенда Русского музея. Тихая война Василия Пушкарева» размещен здесь: https://russkiymir.ru/media/video/search-videos/99909/. Причина увольнения Василия Алексеевича была «гениальной»: «Использование в личных целях обрезков паркета, оставшихся после ремонта музея».

Евдокия Николаевна передала в дар Русскому музею 54 живописные работы и 246 рисунков. Пушкарев в то время уже был снят с работы, и директором музея была Л. Новожилова. Она по устному указанию «сверху» вновь перевела картины с постоянного во временное хранение и закрыла искусствоведам к ним доступ. Только она и ее заместитель Губарев могли заходить в это помещение.

Несмотря на это из указанного помещения пропали восемь рисунков Филонова – оригиналы были заменены копиями. Эта пропажа открылась случайно. Музей современного искусства центра Помпиду приобрел и опубликовал их, и эту публикацию увидел сотрудник Русского музея известный специалист по русскому авангарду Евгений Ковтун. Семь из этих рисунков с помощью друга России Николаса Ильина удалось вернуть в Русский музей. Потом были новые кражи, и из трех похищенных рисунков Филонова в музей вернулись два.

Несколько картин художника оказались за рубежом: либо жена Филонова выменивала их на продукты, либо Евдокия Николаевна могла продать несколько произведений, поскольку, вернувшись после войны в Ленинград и забрав все работы из Русского музея, она первые послевоенные годы бедствовала. Некоторые картины оказались у ее родственников, так как сам художник иногда дарил картины своим родным, но, вероятно, их дарила и Глебова.

В 1987 г. – вышел документальный фильм «Павел Филонов в воспоминаниях современников» (https://www.net-film.ru/film-62156/).

Как было отмечено выше, выставка Филонова планировалась в Русском музее в 1929 г. Работы более года провисели в музее, но выставка открылась только в ... 1988 г. Это была первая ставшая широко известной огромная выставка Филонова с потрясающим каталогом на 375 страниц, который скорее был не каталогом выставки, а альбомом большинства его работ, отпечатанным в Италии в первоклассном издательстве Palace Editions. Там же были и восторженные статьи Джона Боулта и Евгении Петровой... Я был на этой выставке.

А вот, что писал Пушкарев после этой выставки: «В предвоенных и послевоенных программах Академии художеств даже на искусствоведческом факультете Филонов не упоминался. Он был забыт и вычеркнут из жизни нескольких поколений. Однако в 50-е и 60-е годы его имя и искусство стали привлекать все большее внимание и интерес. Это объясняется и тем, что все наследие художника, переданное в 1942 г. на временное хранение в Русский музей его сестрой Евдокией Николаевной Глебовой, было относительно доступно для знатоков и любителей искусства. В начале 50-х годов Глебова забрала картины брата и держала их у себя на квартире. Однако в 1960 г. она вновь передала их в Русский музей, где работы Филонова и хранились. В 1977 г. Евдокия Николаевна передала в дар Русскому музею 300 работ.

Когда вещи находились на временном хранении в Русском музее, Евдокия Николаевна брала к себе домой то одни, то другие картины, то для показа кому-либо, то для продажи, то для фотографирования, то для дара другим музеям, в том числе и Третьяковской галерее.

Она давала частные уроки вокала и, конечно, бедствовала. Я бывал у нее на квартире несколько раз, преследуя две цели – приобрести для Русского музея произведения Филонова и оказать ей материальную помощь. Купить картины Филонова обычным путем музею в те годы было невозможно, министерские чиновники, обнаружив фамилию Филонова в протоколах закупочной комиссии, наверняка пришли бы к убеждению, что мне уже надоело быть директором Русского музея.

Тогда я предложил Евдокии Николаевне зачислить ее на какую-либо незаметную должность в музее, чтобы она регулярно могла получать некоторую сумму денег. Когда накопится сумма, соответствующая, по ее мнению, стоимости намеченной к покупке картины, она передаст ее в дар Русскому музею. Я предполагал, что так музей сможет получать хоть по одной картине в год. Евдокия Николаевна сначала согласилась, однако, подумав, отказалась, так как эта «хитрость» с точки зрения этических норм, мягко говоря, была мной не продумана.

В 1966 г. Ян Крыж издал в Праге монографию о Филонове. Наряду с произведениями, находившимися на временном хранении в Русском музее и которые брала к себе домой Евдокия Николаевна, в монографии были воспроизведены и картины, принадлежащие Русскому музею с давних пор. Вашего покорного слугу призвали в Ленинградский обком КПСС на ковер и началась выволочка! Кто разрешил воспроизводить крамолу? Но оказалось, что картины из музея не были сфотографированы, а попали в книгу со слайдов. Это оправдание сработало, хотя я не знаю насколько оно было правдивым».

В 1989-1990 гг. о Филонове узнал мир – его выставка прошла в музее современного искусства центра Помпиду в Париже.

В 1990 г. выставка Филонова прошла в Дюссельдорфе и Кёльне.

В этом году же вышел альбом Джона Боулта и Николетты Мислер «Филонов. Аналитическое искусство» (https://www.studmed.ru/boult-dzhon-ellis-misler-nikoletta-filonov-analiticheskoe-iskusstvo_1966419b0f6.html).

В 2000 г. была опубликована книга «Павел Филонов. Дневники» (https://www.livelib.ru/book/1000218996-pavel-filonov-dnevniki-pavel-filonov).

В 2008 г. появилась книга Людмилы Правоверовой «Павел Филонов: реальность и мифы» (https://royallib.com/read/pravoverova__lyudmila/pavel_filonov_realnost_i_mifi_.html#20480), а также книга Михаила Соколова «Павел Филонов. 1893-1941 (https://www.labirint.ru/books/178856/).

В 2006 г. в Русском музее прошла выставка «Павел Филонов. Очевидец незримого». К ней был выпущен классный каталог на русском и английском языках.

В 2014 г. Александр Мосгин опубликовал книгу «Страсти по Филонову. Сокровища, спасенные для России» (https://www.litmir.me/br/?b=221606&;p=1).

В 2015 г. появилась книга Глеба Ершова «Художник мирового расцвета. Филонов» (https://www.ozon.ru/context/detail/id/34073224/).

В 2017 г. на русском языке была опубликована книга Давида Бурлюка «Филонов» (https://svoi-knigi.ru/product/burlyuk-d-filonov-povest).

Воздавая должное значимости Филонова в искусстве, его ставят в один ряд, а то и выше, с такими почитаемыми мастерами авангарда, как Василий Кандинский, Казимир Малевич и Марк Шагал. Сегодня многие считают, что Филонов входит в круг реформаторов мирового искусства.

Вот, что по этому поводу написал Владимир Бондаренко: «Уверен, что Филонов по праву может считаться гением отечественного искусства, абсолютной и недосягаемой вершиной мирового авангарда. Помню выставку «Москва-Париж» в 1981 г. Картины шли в параллель, на одной стороне – работы русских художников, на другой – французских. Напротив картин Филонова висели полотна Пикассо. И насколько же ярче, напряженнее: по цвету, по рисунку, по замыслу, – смотрелся Филонов. Здесь не требовалось лекций и пояснений: иди и смотри, все было предельно ясно. Москва, с опозданием как минимум на восемьдесят лет, видит его работы – шедевры мировой живописи. Он несомненный большевик от искусства, какими были Велимир Хлебников, Владимир Маяковский, Андрей Платонов, Николай Заболоцкий… Западный мир искусства только недавно по достоинству оценил художественный дар Филонова. Там уже давно были признаны Василий Кандинский, большинство работ которого хранилось в Германии, Казимир Малевич – благодаря персональной выставке в Германии в 20-е годы, где остались многие его известные полотна. Париж рукоплескал Шагалу, и лишь Филонов, революционный художник, прозревавший будущее всей планеты, долгие годы оставался потаенной легендой даже в среде искусствоведов».

Даниил Гранин спрашивал хранителей Русского музея: «Почему не выставляете?». Они отвечали: «Тогда все прочее надо снять – совсем плохо выглядит рядом с Филоновым»!

Павел Николаевич не только создавал свои шедевры – картины, но и писал трактаты об искусстве будущего, вел дневник и очень боялся, чтобы написанное им не пропало.

«Филонов открыл и теоретически обосновал принципы и методы совершенно нового «аналитического» искусства в мировой живописи, воплотил в своих творениях не только бунтующий и мятежный дух своей личности, но и выразил противоречия своего времени. Художник не изображал мир, а выражал его. Нельзя сегодня говорить о значении революционного искусства Страны Советов, умолчав о творчестве этого человека, о его жизни, трагичной и тревожной» (Илья Клейнер, https://proza.ru/2016/11/22/237).

Алексей Крученых в своем «Сне о Филонове» (https://proza.ru/2016/11/22/366) писал о нем как о «великом художнике, очевидце незримого, смутьяне холста», а Адрей Вознесенский, побывавший на его выставке в Академгородке, один из «зарёвов», связанных с осенним рёвом зверей, посвятил Филонову (https://proza.ru/2016/11/22/375).

А теперь «ложка дегтя». Один из почитателей таланта художника в 2010 г. посетил могилу Филонова на Серафимовском кладбище Санкт-Петербурга, которая находится слева от входа в храм Святого Серафима Саровского. В эту же могилу была подхоронена его сестра Евдокия Николаевна. В тот год могила была в ужасном запустении, плита покосилась. Там уже нет основания, его надо делать заново. Вот, что этот человек написал в Интернете: «Сегодня мне стыдно. За всех нас... Люди! Человеки! Русские и нерусские, советские и буржуйские! Смотрите. И краснейте. Это могила величайшего русского гения, чьи картины стоят миллиарды, но ни одна из них не продана художником и его семьей. Они бережно передана государству, в Русский музей. Безвозмездно, то есть даром. А вот что сделало государство для художника: абсолютно ни-че-го! С момента захоронения сестры, видимо, никто не прикасался к могиле. Наследников, не считая государства, нет. Павел Николаевич, не держите на нас зла. Да, мы такие, Ваши соплеменники... Мне очень стыдно».

Сегодня состояние могилы, как следует из фотографии на «Яндекс.Карты», несколько лучше.

12.01.2021 г.