Погружение в память. Анатолий Домашёв

Ты помнишь? В нашей бухте сонной

спала зелёная вода…

Александр Блок

С возрастом начинаешь понимать, что человеческая память, оказывается, не очень надёжная штука. И сожалеешь, что по молодости или по легкомыслию не вёл таких желанных сейчас каких-либо дневников или хотя бы кратких пометок-записей о встречах и событиях, которые в будущем становятся важными и значимыми не только для себя. Казалось, не стоит тратить время на какие-то дневники – всё случающееся с тобой будет помниться вечно. Этому заблуждению поспособствовал даже любимый мною К.Г. Паустовский: он не вёл записных книжек ни при каких обстоятельствах – необходимое, нужное тебе, считал классик, всегда сохраняется в памяти. Хотя его-то отказу от записных книжек, наверняка, могло способствовать и само время – не очень-то безопасное для дневниковых откровений.

Сейчас к таким событиям своей жизни я отношу и единственную встречу с Олегом Базуновым. Случилась она где-то в середине шестидесятых годов, то есть более сорока лет назад, а когда именно – не помню и уточнить негде. Правда, жив ещё один (назову его позже) участник той дружеской посиделки, но когда я ему позвонил, чтобы уточнить хотя бы приблизительную дату, выяснилось, что этого «события» он вообще не помнит. И очень удивился не тому, что он не помнит «когда», а тому, что такая встреча вообще была. Сначала меня это обескуражило. Но, подумав, я решил, что для него та встреча, видимо, была ничем не примечательной и потому никак не зафиксировалась памятью.

А предполагаемое время встречи можно определить ориентировочно, исходя из «жизнеописания» художника и поэта Александра Морева. У кого-то, возможно, упоминание о Саше вызовет некоторое раздражение – опять он (то есть, я) о Мореве! Но что делать, если мой друг занял значительное место в моей жизни и благодаря ему – притягательному и общительному – я перезнакомился со многими его друзьями-приятелями, имеющими хоть какое-то отношение к искусствам, а встреча с Базуновым и состоялась именно у Морева. Помню, Саша в это время уже развёлся (апрель 1967), а новой женой ещё не обзавёлся (женится в октябре 1971). И второе уточнение: Саша как раз «переключался» на прозу, находясь в некой депрессии после сожжения своих стихов (11 октября 1967), и очень тяготился одиночеством. Таким образом, можно предполагать, что сия «аудиенция» произошла ближайшим летом 1968 года. Не известно только – кто был её инициатором, но это не существенно.

Саша позвонил мне и попросил зайти – к нему придут прозаики. Я не прозаик и, наверное, Саша пригласил меня для поддержки. Я приехал ещё до появления гостей. Вскоре пришли ожидаемые прозаики, их – двое и они постарше нас. Познакомились – Борис Иванов, Олег Базунов. Очень приятно, очень приятно. И Саша пригласил нас в соседнюю комнату, где жила его родная тётушка Анастасия Ивановна Пономарёва, с малых лет заменившая ему маму. Принимать гостей в комнате тётушки – такого ещё не бывало. И не потому, что тётушка суровых правил, нет. Анастасия Ивановна приветлива и доброжелательна ко всем гостям Саши. Видимо, ему хотелось как-то выделить эту встречу для себя – разбавить, что называется, свои невесёлые будни.

Я впервые оказался в комнате тётушки и в компании абсолютно неизвестных мне прозаиков. В принципе, я читал молодых ленинградцев – Виктор Конецкий, Валентин Пикуль, Виктор Курочкин, Глеб Горышин, Валерий Мусаханов, Андрей Битов, Михаил Демиденко и др. Некоторых даже знал в лицо. Однако имена Сашиных гостей мне ни о чём не говорили, хотя оба они из литературного объединения – высшей ступени! – при издательстве «Советский писатель» и, кажется, уже публиковались в альманахе «Молодой Ленинград», а у Б. Иванова даже вышла первая книга, чего я тоже не знал, потому что я больше интересовался поэтическими новинками.

За накрытым на четыре персоны столом мы разместились так: Саша и я, напротив – Олег и Борис. В центре стола с нехитрой «закусью» высилась бутылочка, наверное, водки. Повторюсь, что на такой, пусть и скромный, приём у Саши я ещё не попадал. Дни рождения и прочие посиделки проводились в Сашиной узкой, как пенал, комнате по-простому и практически без особой предварительной подготовки. А тут от неожиданности момента поначалу возникла, по-моему, некоторая неловкость. Но, может быть, это ощущение было только при рассаживании и только у меня. Вскоре оно прошло.

В застолье говорил, в основном, Иванов, видимо, на правах лидера (всё-таки автор книги). Морев по-хозяйски поддерживал беседу. Базунов иногда вставлял пару слов – то ли немногословен по характеру, то ли нечего пока дополнять. Но взгляд – доброжелательный и умный. Ощущались интеллигентность и внутренняя культура, аккуратность и подтянутость, чем и привлекал к себе моё внимание, вызывая интерес и симпатию одновременно. Естественно, беседа шла исключительно на литературные темы, которые касались каждого из них. И хотя я при этом был внимательным слушателем, по истечении времени – не помню ни слова. В этом с Борисом Ивановым сейчас мы совпадаем абсолютно. Вот собственно и всё о моей встрече с Олегом Базуновым.

Потом, после ухода гостей, Саша расскажет мне, что Олег искусствовед – закончил Академию Художеств, прозу пишет давно и неплохо, и что он – родной брат Виктора Конецкого. Последнее обстоятельство поразило меня основательно – ничего себе семейка: два брата и оба прозаики? Наверно, начинающему писателю быть братом супер знаменитого писателя не очень-то просто – доказывай свою собственную состоятельность. Неужели Олег талантлив, как Виктор, которого мы уже знали и любили? И даже интерес к живописи у них, получается, «семейный»? Вот это гены! В общем, Сашины комментарии заинтриговали меня ещё больше. Так и запало мне в душу имя Олега Базунова и, как оказалось, не напрасно и надолго. Потом всякий раз, когда оно попадалось мне на глаза – я с большим интересом прочитывал всё, относящееся к этому имени.

Дальнейшее моё знакомство с Базуновым продолжалось заочно – по его книгам. С каждой новой работой он становился ближе, удивительнее и понятней. Он раскрывался, как дерево, обрастающее листвою после зимних холодов. Первая же повесть «Холмы, освещённые солнцем» убедила в том, что брат Виктора Конецкого не зря взялся за перо. Сравнения и сопоставления с братом навязчивы и неизбежны, тут грешен и я. Но такова планида братьев-писателей. Слава Богу, в их сопоставлении, я убеждён, не будет проигравшего –оба брата великолепны и равно талантливы.

Первая книга – это ещё не тот Базунов, которым он станет, но он уже недвусмысленно заявляет о своей нише, о своём видении мира и писательского ремесла. Интонация и неторопливый (несуетный) ритм повествования создают особую ауру холмистого степного пейзажа. Я хорошо знаю, я близко видел степь и её холмы, освещённые утренним, полдневным или заходящим солнцем – жил во время войны среди этих пейзажей и запахов чабреца с полынью. В детстве мне всегда казалось, что там, где степь заканчивается, там должно начинаться море – степные просторы очень похожи на морские, которых тогда я ещё не видел. Это чувство не покидало меня, когда я читал «Холмы…» Почему-то в этом прокалённом солнцем пейзаже я всё время ждал: ну когда, когда же появится море? И где-то в середине повести оно появилось:

«…И он вспоминал о том, что ещё раньше здесь было море – высокая тёмно-зелёная вода, и в глубину её не проникали солнечные лучи, и море катило волны, а внизу была мрачная тишина и покой. И в море нарождалась и умирала всякая диковинная тварь, опускалась на дно, и море давило её своей тяжестью, а потом море отступило и образовались эти холмы. «Какая красота во всём этом», - думал он, и ему казалось, что только он впервые так ясно представил всё это. «Это музыка, настоящая музыка, – шёпотом повторял он, – я обязательно изображу это. Эти холмы и небо над ними»».

Заключительные слова этого абзаца рефреном закольцовывают всю повесть:

«Он напишет эти холмы. У него ещё не получается так, как он хочет, но рано или поздно он обязательно напишет своё небо и холмы. Время поможет ему. Должно помочь»

А ведь это мысли автора о самом себе. И он, Базунов, сделал это – изобразил свои холмы и своё небо над ними, их музыку и красоту. Изобразил не красками – словом. Он сделал это как художник слова, как художник-импрессионист. Одухотворённые пейзажи повести действительно импрессионистичны. А сколько глубоких страниц посвящёно размышлениям об искусстве живописи, о постижении натуры и пластической сущности объекта, материале и методах воплощения… Он размышляет о живописи, а мне слышится – о литературе. Мои давние детские ощущения степи совпали с ощущениями автора. Мог ли я остаться равнодушным к такой прозе? Ответ вы дадите сами.

В том же сборнике были повесть «Собаки, петухи, лошади» – вещь как бы следующего уровня, неопределённого жанра: домашняя живность, бытовые детали, сближения с человеком, с его духовностью, и «Зеркала» (отрывок из будущей повести) – мимолётные впечатления, ассоциации и воспоминания. Написанные той же рукой они, настолько отличные от «Холмов…», наглядно показывали рост мастерства писателя и пунктирно намечали вектор его развития. Сегодня нам понятно: обе вещи явились подступом автора к следующей ошеломляющей работе – запискам любителя городской природы с аскетичным названием «Тополь»… Ошеломляющей потому, что в ней писатель ограничил себя точкой наблюдения, максимально сузил место действия до размеров окна комнаты, лишил себя перемещений героя в пространстве и, при этом, сохранил интригу и интерес читателя. «Тополь» – свидетельство того, что русской литературе явился неординарный самобытный писатель с высокоинтеллектуальной прозой. Его проза выпукла, осязаема и насыщена. Даже неодушевленная природа у него живая. Живые холмы, камни, полдневная жара, степной воздух, марево тумана и первая капля, упавшая в воду канала – всё подвластно его перу. Я уже не говорю о настроении, которое он мастерски создаёт неуловимыми деталями Потрясающе изобразительный писатель.

Свой необыкновенный дар, умение изображать словом Базунов ярко и убедительно показал в предыдущих произведениях.. Но заключительный аккорд его творчества – «Мореплаватель», изумительная морская симфония, равная по звучанию и размаху музыке Римского-Корсакова.

Базунов это писатель-остров. Глубинный человек. Его проза («Собаки, петухи, лошади», «Тополь», «Мореплаватель» ) – высоко интеллектуальна и потому притягательна, как космос. Космические сферы духа и интеллекта – коллективного, бессознательного – вечная тема. Сказать новое или по-новому о старом – основная проблема у писателя

Возникает вопрос: откуда же от сухопутной тематики такое сильное влечение, такое мощное притяжение к морю? Только ли от упомянутого внешнего степного сходства? Только взгляните на одну давнюю фотографию,. на которой сняты два взрослых мальчика в начале их самостоятельного пути с отцом посередине: юноши-сыновья в морских (!) форменках и папа с молодецки закрученными вверх усами – в прокурорском кителе. Оказывается, оба сына – курсанты военно-морского училища. И ещё: несмотря на разницу лет, как они все похожи между собой, особенно братья! Овал лица, взгляд, нос, осанка. У меня такое впечатление, что смотрят они совсем не в объектив, а куда-то вдаль. В даль, видимую только им. К этому следует добавить и то, чего нет на фотографии, но явно присутствует в характерах всех троих – решительность, стойкость и способность не уронить Честь.

И всё становится на свои места – вот откуда оно, морское притяжение! Мальчик Олег Базунов до того, как стать искусствоведом, тоже, как и Виктор, должен был стать моряком. Наверное, давняя любовь к дыханию моря и одухотворяла его творчество.

И получился прекрасный русский писатель – маринист, мыслитель, философ, какого до него у нас ещё не было. Можно пытаться параллелить его с Джойсом, Прустом… Однако незаурядный Базунов – ни тот, ни другой.. И никакой он не модернист. Он философ – не западный, не либеральный. Он – русский, а ещё шире – православный.

И кажется гений. О, как они (гении) неудобны. Корректоры над их текстами засыпают. Редакторы редактируют, учат – бестолковых и непостижимых. А гениям нужно доверяться, прислушиваться к ним. И сразу наступит понимание и постижение. Давайте произнесём это слово. Давайте не побоимся произнести это слово по отношению к Олегу Базунову – «гений». Скажете – крайность? А в бескрайней России сплошные крайности, кроме одной – душу не продаём ни дьяволу, ни чёрту. Это у романо-германов – душа продаётся-покупается (вспомните хотя бы Фауста), а у нас: Тихий, но – Великий, как океан. Северный – так Ледовитый. Таков он – русский гений.

Уходя из дома, покидая его надолго, человек гасит за собою свет. Так устроена жизнь, это естественно. Свет Олега Базунова будет светить долго, его свет – звёздный.

Май, 2012

Любимое стихотворение Олега Базунова

Подорожник. Александр Морев

Он словно создан из зеленой стали.
Выносливость его вам не понять.
Не раздавить его ни вам, ни стаду,
пылящему дорогами в полях.
Он на границе праха и цветенья,
О, жертвенность листа, затоптанного в пыль!
Стремленье с краю быть – не самоотрешенье,
он мог бы в поле победить ковыль!
Бой выиграть за самоутвержденье
с любой травой.
Но он стоит, увы,
подняв свои решительные пики,
он сторожит от смерти край травы,
причисленный травой к святому лику.
Но, может быть, бежит он от травы
и людям в дар себя готовит?
Когда порежетесь случайно вы,
он тут как тут – он кровь вам остановит.
Он любит музыку шагов, колес, подков,
он любит слушать баб у сельского колодца.
Проселком по полям, тропинкой к дому рвется,
и окружает каждый сельский кров.
Не знаю, как бы он без человека жил!
Он там, где человек когда-то проходил,
он там растет, где наша жизнь проходит.
Вот и на кладбище он иногда заходит,
чтоб постоять у стареньких могил.

http://www.baltkon.ru/fund/news/detail.php?ELEMENT_ID=1212

ДОМАШЁВ АНАТОЛИЙ ФИЛИППОВИЧ – поэт, переводчик, эссеист. Выпускник Ленинградского Кораблестроительного института. До 2008 года работал в проектных организациях и на Балтийском заводе. Участвовал в разработке и постройке кораблей военно-морского флота, в том числе авианосцев. Прошёл профессиональный путь от инженера-конструктора до Главного конструктора нескольких проектов. Первые стихи опубликовал в студенческой многотиражке «За кадры верфям» (1957). В 1960–1970-е годы посещал литературное объединение «Нарвская Застава», которым руководили ленинградские поэты Н.И. Грудинина, И.Л. Михайлов, Н.В. Королёва, Г.С. Семёнов.
Печатался в журналах «Звезда», «Дон», «Сибирские огни», «АКТ. Литературный самиздат», «Посев», «Литературный MIX», «Зинзивер», «Крещатик», «Острова/Islands» (Нью-Йорк), «Что есть Истина?» (Лондон); альманахах – «День поэзии», «Молодой Ленинград», «Поэзия», «Медвежьи песни»; антологиях – «Острова», «У Голубой лагуны» (Нью-Йорк), «Актуальная поэзия на Пушкинской-10», «Перекрёстное опыление»; сборниках – «Голос моря», «Половодье», «Из падения в полёт» и других изданиях.
Автор поэтических книг «Ветви и мачты» (1994), «Жизнетворения мои» (1998), «Наказание охотника» (2001), «Прежде чем» (2004), «Жребий» (2008), «Овидий и диво» (электронная библиотека русского палиндрома, 2009) и др. Глубокий исследователь творчества ленинградского поэта, прозаика и художника Александра Сергеевича Морева, трагически погибшего в 1979 году.