Книги моего мужа. Люция Шичко-Дроздова. Ч.1.

Люция Шичко-Дроздова

Книги моего мужа

Издатель обратился ко мне с просьбой написать статью о творчестве Ивана Дроздова. Я сказала:

— А это удобно — писать о своём муже?

— В прошлом литературы много случаев, когда жёны пишут о мужьях не только статьи, но и целые книги. Тем более, сейчас, когда у нас нет критики, и читатель ничего не знает о писателях. Недавно в магазинах появились две книги супруги Валентина Пикуля — она тоже пишет о своём муже. Таких примеров много. Кто же лучше вас представит творчество Ивана Владимировича? Словом, садитесь и пишите.

И я согласилась.

Начну с романа «Филимон и Антихрист». Эта книга в основном автобиографическая. В ней нет журналиста, нет литератора, нет лётчика и артиллериста — профессий, такими, какими бы владел автор, но в ней судьба, и эта судьба почти в точности копирует судьбу Ивана Владимировича. Образ главного героя книги Николая Филимонова как бы развивает сюжет и композицию его ранних романов: «Подземного меридиана», «Горячей версты», «Покорённого атамана». Я как-то об этом сказала мужу, и он, не удивившись моей догадке, заметил:

— Мой герой — русский человек, а русы все похожи друг на друга. И не только русы, но и люди других национальностей сильно похожи друг на друга. Ведь национальность — это род, семья, отсюда пошло и великое слово: народ. Вот Солоухин недавно где-то написал: мы теперь перестали быть народом, а стали населением. Это очень умно замечено. Все годы советской власти нас воспитывали в духе интернационализма, то есть предлагали забыть свою национальность, а больше помнить чужую, например казахов, армян, чеченцев.

А зачем? Для чего? Очевидно, для того, чтобы дать им в нашем русском доме больше воли. Ну, мы и дали эту волю, вскормили их, вспоили — в институтах обучали, а что из этого вышло? А вышли из этого Назарбаевы, Масхадовы, Кучмы, Шеварднадзе и прочие ненавистники русского народа. У нас к этому случаю есть хорошая пословица: «сколько волка ни корми, его всё в лес тянет». Но мы эту пословицу забыли, а послушались вселенского раввина Карла Маркса. И вот результат: нас отбросили на сотни лет назад.

И ещё через минуту добавил:

— Ты знаешь, что сказал о иудеях древний историк Плиний?.. Ну, вот: сама пишешь о прошлом, а таких вещей не знаешь. Он сказал: «Нет тысячи иудеев, а есть один иудей, помноженный на тысячу». То же он мог бы сказать и о руссах, но лишь в том случае, если бы мы сохраняли свой род.

— А иудеи что же — сохраняют?

— Да, к их чести, надо сказать: они свою национальность блюдут строго. Где бы ни жил и с кем бы ни жил иудей, он всегда остаётся иудеем. Это потому, что у них большой опыт выживания. Посмотри на наших эмигрантов, живущих в Америке: они наших книг не читают, прошлое не изучают, и даже многие из них уж и язык русский позабыли. Вон пишет мне письмо Френсис Пастухов. Фамилия ещё сохраняется, а имя уж на их лад переиначил: Френсис. И пишет он: «Я рус, живу в штатах, потерял все связи с Родиной. И уж стал забывать свой язык. Книг не читаю, потому что давно понял, что с русского языка нам переводят только иудейских авторов…»

Мы потом говорили о генетической запрограммированности рас и народностей. Советская идеология считала эти темы самыми запретными. Русский народ потому и потерял свою русскость, он потому с такой лёгкостью и подставил шею в хомут новых завоевателей, что считает такие мысли крамольными. Но вообще-то, родство душ только и основано на базе семьи, рода, расы. Недаром Гоголь говорил о могучей силе казацкого товарищества, а мы сейчас говорим о русско-белорусском братстве, о родственном отношении к сербам. Герой «Филимона и Антихриста» — глубоко русский человек, рус во всех своих поступках, во всём духовном и даже физическом складе. И этим он, между прочим, похож на самого автора. Об этом-то я уж могу судить не понаслышке.

Моё знакомство с книгами Ивана Дроздова началось ещё в шестидесятых годах, а вскоре случай свёл меня и с самим автором. По делам своей рукописи я приехала в Москву и зашла в издательство «Современник». Как раз в это время в «Современнике» происходили не очень понятные и, я бы сказала, таинственные и драматические события: неожиданно был снят с работы главный редактор, известный писатель Андрей Дмитриевич Блинов. Обязанности главного исполнял его заместитель Иван Владимирович Дроздов. Я у него спросила:

— За что сняли Блинова?

Иван Владимирович посмотрел на меня испытующе, потом сказал: «Он рус, слишком рус». Я была изумлена, услышав такой простой, исполненный глубокого смысла ответ. Уже тогда едва ли не все главные идеологические посты у нас в стране занимали представители просионистских сил, и глава идеологического отдела ЦК партии Александр Яковлев, будущий архитектор перестройки, вышибал из кресел последних прорусски настроенных деятелей. Слова «он рус, слишком рус» с исчерпывающей полнотой объясняли причину снятия с должности уважаемого писателя.

Иные публицисты и социологи ныне говорят, что Советский Союз разрушили несколько десятков или сотен активных яковлевских бойцов. Это неверно. Империю подточили тысячи кротов, они загодя внедрялись во все властные коридоры, и, когда последовала команда из-за океана, они толкнули несущие балки, и империя рухнула. Эпизод со снятием Блинова был одним из многих, совершавшихся тогда в нашем обществе, особенно в сферах идеологии. Как раз в эти годы вселенское ворьё вылезало из глухой засады и переходило в наступление. Бои гремели уж на центральных площадях Москвы, но русская интеллигенция, как и весь народ, не слышала канонады.

Блинова сбрасывали с одной из важнейших высот. Ведь издательство «Современник» было единственным в стране, выпускавшим книги исключительно российских писателей.

Я сказала:

— Но теперь очевидно назначат вас главным редактором?

Мой собеседник улыбнулся и ответил:

— Главного редактора утверждают на самом верху, а там будут искать Шарикова, а то и Швондера. Меня же теперь начнут критиковать, как писателя, а потом скажут: «Ну, вот, видите, какой он писатель. Как же его назначать главным на такое издательство?»

Слова эти оказались пророческими. Два года записные критики «утюжили» на всех перекрёстках его книги, а затем и сам Яковлев в его гнусной статье «Против антиисторизма в литературе» облил грязью лучший из его романов — «Подземный меридиан». Но и всё-таки, благодаря поддержке русских писателей-патриотов, Иван Владимирович несколько лет после Блинова возглавлял издательство. Ему удалось выпустить больше тысячи книг и ещё закрепить за издательством около двух тысяч рукописей, а уж только затем он был вынужден покинуть свой пост. Ушёл на «вольные хлеба», как тогда говорили.

Всю хронологию с «Современником» и свой труд там Иван Владимирович красочно описал в книге «Последний Иван».

Ныне каждый демократ бьёт себя в грудь и перечисляет гонения, какими он якобы подвергался при советском строе. Как всегда, лукавят они и лгут. Можно ли себе представить, чтобы Яковлев и его команда избивали своих? К примеру Евтушенко — он же Гангнус, или Сергея Михалкова, Юрия Бондарева, служивших им верой и правдой?.. Об этом и помыслить нельзя! А вот «постылых» они гнали и травили.

Автор «Подземного меридиана» был для них постылым. Они требовали наказать и уволить со службы редакторов, выпустивших эту книгу, и, прежде всего, главного редактора издательства «Московский рабочий», Ивана Семёновича Мамонтова. У него на почве нервных перегрузок и при слабых лёгких усугубилась болезнь сердца, и он вскоре умер.

«Ушли» из издательства и директора, прекрасного специалиста, честнейшего человека Николая Хрисанфовича Есилева, объявили выговор редактору книги Борису Николаевичу Орлову. Сам Иван Владимирович держался, купил ульи, разводил пчёл. Писал роман о тридцатых годах «Ледяная купель».

Первая часть этого романа «Жёлтая роза» напечатана у нас в Петербурге в 1990 году, и я могу сказать, что в огромном потоке литературы, созданной о тридцатых годах, это первое произведение, в ней показан не один только героизм строителей первых пятилеток, но и те самые силы, кто рвали и терзали живое тело России, обрушивали на неё то голод, то волны страшных репрессий, вину за это они теперь, при трусливом молчании лидеров оппозиции, так ловко сваливают на коммунистов, — то есть на тех, кто стоял у станков, строил города и заводы, сеял и убирал хлеб.

Книга эта осталась незамеченной в развалах хлынувшего изо всех щелей детективного хлама и сексо-ядовитого мусора, но придёт время и она станет одной из немногих книг, по ним будут судить о страшном времени, когда рушились соборы и гулял по России огненный смерч массовых репрессий. Узнают новые поколения и людей, кто чинили нам этот вселенский погром.

В «Жёлтой розе», как и во всём романе «Ледяная купель», читатель уже найдёт прямые указания на национальность героев, там есть характеры, там всякий думающий и понимающий человек увидит и проанализирует поступки, и поймёт, какую прослойку нашего общества представляет тот или иной персонаж, какому богу он молится, какого он рода и племени. Увидит также читатель, на чьей стороне симпатии автора, кого он нам предлагает в образцы.

Интересно, что эти ориентиры чётко проставлены уже в ранней повести автора «Радуга просится в дом». Приходится только удивляться, как в то время — срединные годы столетия — молодой автор мог закладывать в свои произведения такой горючий материал, нести людям идеи русского самосознания и даже русского национализма.

Условия цензуры, редакторский надзор вынуждали автора загонять свои симпатии в глубь характера, в хитрую вязь сюжетных коллизий, композиционных кружев, но как раз это-то обстоятельство и побуждало молодого писателя оттачивать мастерство. Риторики не было и в ранних книгах, а со временем он выветрит и совсем её со страниц своих произведений, научится утверждать идеи посредством изображения характеров героев, высветлять их в ходе крутых и жизненно правдивых конфликтов.

Идеи книг Ивана Дроздова как бы въезжали в голову читателя на уровне подсознания, и в том была их главная примечательность и особенная сила. Любопытно, что люди, их разоблачал автор, быстрее понимали его, чем люди, на стороне коих были его симпатии. То же случилось и со мной. Я читала роман «Подземный меридиан», но, когда стала читать первую статью о нём критика Феликса Кузнецова, не могла понять, что уж так рассердило его в романе? И совсем была удивлена злобным нападкам Яковлева.

Решила прочитать роман во второй раз. И тут только для меня открылись все тайные и явные замыслы автора. Роман был о горняках, о рабочем классе, но больше и ярче в нём описывались люди научных лабораторий, министерств, деятели театра и газет. Автор заглянул в сферы, где всё больше скапливался антинациональный элемент, сунул нос в муравейник, кишащий людьми, недовольными всем, что дорого русскому человеку.

Романист не просто ругал, и не столько ругал их, он не зло и ненавязчиво изображал их характер, живописал поступки, образ действий, подлинные интересы и эстетику. Позже мне Иван Владимирович расскажет, как в Центральном доме литераторов его встретил девяностолетний писатель Коган, захватил пальцами пуговицу его пиджака и скрипучим голосом проговорил: «Нам не страшен твой друг Ваня Шевцов, он нас ругает, а мы этого не боимся. Это даже для нас забавно. Хуже, когда нас рассматривают в лупу, шевелят изнутри. Мы этого не любим».

Тогда ещё не было «Подземного меридиана», «Горячей версты», а речь шла о повести, вышедшей на Украине, «Радуга просится в дом». Недаром же там несколько газет напечатали разгромные статьи об этой повести, — они же, эти статьи, кстати говоря, и привлекли внимание к молодому писателю широкий круг читателей. О повести, вышедшей в Донецке, узнали москвичи, её искали и читали.

Иван Владимирович мне расскажет: «Раз восемь я давал по два экземпляра этой повести в библиотеку «Известий», и каждый раз она исчезала». Когда же в Москве был напечатан большим тиражом роман «Подземный меридиан», автор получил широкую известность. Критики, выражая тревогу старого Когана, дружно навалились на него, обвиняли во всех грехах, но особенно в том, что автор будто бы ссорит рабочий класс с интеллигенцией, готовит нам «культурную революцию» китайского образца. А известный поэт Анатолий Софронов на съезде писателей сказал об авторе «Подземного меридиана»: «Вломился в литературу, разломав заборы».

То был ещё один случай, когда хула на литератора принесла ему больше пользы, чем вреда. «Подземный меридиан» искали, его читали. И видели, насколько не права «Литературная газета». В литераторских кругах её всё больше называли «литгадиной».

Автор романа получал благодарственные письма читателей. Он был на курорте, когда ему прислал письмо популярнейший в то время писатель Иван Михайлович Шевцов:

«Здравствуй, Тёзка!

Спасибо за праздничное поздравление. Взаимно поздравляю. И, главное, с Днём Победы, потому что в этот день невольно вспоминается девиз незабываемых военных лет: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!..» Но... тогда враг дошёл только до Москвы. Сегодня он оккупировал всю страну — от Бреста до Курил. И этот враг, Сион, сильнее и коварнее своего меньшего брата — фашизма. Потому-то и нет уверенности, что «победа будет за нами». Боюсь, что на этот раз страна наша, народ наш — такой доверчивый и младенчески безпечный — не выстоит.

Ты, конечно, читал в «Литературке» от 26 апреля 1972 года. Звереют цинично. И, как всегда, подло. Но на это не следует обращать внимания. Просто надо посмеиваться. Свыше двадцати подобных статей было опубликовано против меня. К этому нужно привыкнуть и принимать как должное. Гитлеровцы вешали партизан-патриотов. Сегодня сионисты разправляются с патриотами доступными им средствами и методами. В первую очередь используют такое оружие, как пресса. Это их оружие. У нас его нет, мы лишены его.

Но ни в коем случае нельзя отчаиваться. У одного из апостолов есть такой афоризм: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся».

Ты стал фигурой, и это должно тебя радовать. И не обращай внимания на «доброжелательных» умников, они сегодня бегают по коридорам и любовно упрекают тебя: ах, какой он... не мог посоветоваться, прежде чем послать в «Литгадину» своё безпомощное письмо.

Будь письмо иным, злым и резким, они бы его не напечатали.

И Кобзев в ответ на последний выпад «ЛГ» написал им открытое письмо, а копию послал в Политбюро. В нём Игорь превзошёл самого себя: письмо (статья), убийственное по своей партийной убеждённости. Образец гражданской публицистики. Я восхищён им. Это в десять раз сильней, чем его статья в «Сов. России» обо мне. Битва продолжается и, кажется, достигла накала, того самого предела, за ним следует какая-то разрядка.

Какая? — вот вопрос.

Будем надеяться...

Напиши Игорю (Калинина, 16). Наде привёт и поздравление. Выше голову. Помни, что ты стоишь на переднем крае самой жестокой Великой Отечественной Идеологической войны.

1972 май И. Шевцов»

Из «Подземного меридиана», как из цветочного горшка, выросли затем романы «Горячая верста», «Филимон и Антихрист», «Баронесса Настя» и все последующие книги автора, в том числе и монументальные романы о нашем драматическом времени: «Шальные миллионы», «Последний Иван», «Голгофа», «Оккупация»...

«Филимон и Антихрист» создавался в семидесятые годы, но в нём показана вся механика разрушения нашего государства, угнетения русского духа и даже физического уничтожения лучших представителей нашего народа.

Из хроники литературы известен такой случай: Горький, беседуя с каким-то приятелем и узнав, что тот не читал народного русского писателя Семёна Подъячева, проговорил: «Нельзя считать себя культурным человеком, не зная Подъячева». Не боюсь, что меня обвинят в пристрастии в оценках книг своего мужа, но скажу: «Нельзя в полной мере представить того, что с нами произошло и происходит, не зная книг Ивана Владимировича».

А чтобы, всё-таки, погасить улыбку скептика при чтении этого места из моей статьи, приведу отрывок из письма, его мы получили от Н.А. Прудникова из Иркутска: «...Вы вскрыли и красочно описали все язвы нашей жизни. Я до этого никогда не мог подумать о таком, о таких жутких делах, они царили и царят поныне в нашей жизни, хотя я всегда не терпел и ругал все непорядки».

И тут самый раз будет сказать: в романе «Филимон и Антихрист» нет сплошной темени, непроглядного мрака, кой давит и угнетает: в романе много света, в нём даже есть юмор, и уж главный его мотив подобен симфониям Чайковского, она всегда заканчиваются каскадом победных звуков, светом солнца, заливающим землю жизнетворным теплом.

Роман создавался в середине семидесятых. Зрело понимание сути идеологической борьбы, глубинных и тревожных процессов, происходивших в нашем обществе. В начинавшейся войне раздавались залпы и с нашей русской стороны. В среде отечественной интеллигенции были не одни только предатели, были у нас и бойцы. Но их было мало.

Снова вернусь к «Подземному меридиану», потому что он является базовым для всех последующих книг Ивана Владимировича. Не стану подробно разбирать образную систему и свод идей, содержащихся в этом произведении, — в данной статье нет для этого места, но скажу: роман при втором чтении перетряхнул в моей голове весь мусор интернационального воспитания. Я стала понимать, что под дымовой завесой интернационализма из нас пытались выветрить родной национальный дух, а это вело ко всеобщей выморочной анемии, к сдаче в плен без единого выстрела.

Проницательность автора была поразительной, его книги дышали тревогой, будили бдительность, звали к борьбе. По отношению к автору и его будущим книгам объявлялась новая стратегия: их решили замалчивать! Писателя такого нет и нечего о нём говорить. На многие годы его имя прихлопнули чугунной плитой умолчания.

Можем заметить, что для писателя и для любого деятеля, пытающегося апеллировать к большим массам людей, такая стратегия самая действенная. Плита замалчивания наглухо прихлопывает литератора, выключает его из сферы борьбы, приговаривает к смерти.

Но в случае с Иваном Дроздовым получилось всё наоборот. Его придавили и плитой замалчивания, и вынудили в расцвете сил уйти от дел, но он нашёл в себе силы и продолжал писать. Создавал широкие полотна нашей жизни без малейшей надежды на то, что они будут когда-нибудь напечатаны. Он писал потому, что не мог не писать.

Когда я стала женой этого человека и он из Москвы ко мне привёз целый чемодан своих рукописей, я поразилась огромности труда, этот труд был осуществлён безкорыстно, без надежды получить за него хоть какую-нибудь плату. Это был подвиг сродни библейскому. Я спросила:

— На что же ты жил все эти годы?

— Пчёлки давали мне мёд, а, кроме того, я был невидимкой, а невидимкам у нас иногда выпадает и дела.

Он помог генералам Чистякову, Ромазанову, а также маршалу авиации Красовскому написать воспоминания. За это ему платили половину гонорара. Но больше всего на этом поприще потрудился он, помогая академику Углову писать книги «Человек среди людей», «Под белой мантией», «Живём ли мы свой век».

Эти книги написаны с такой большой художественной и публицистической силой, что стали популярными во всей Европе. Их издавали и переиздавали, переводили на многие европейские языки и на языки почти всех народов Советского Союза. Книги Углова расходились миллионными тиражами, получили всемирное признание, и это грело душу Ивану Владимировичу, хотя имени его в выходных данных не ставилось. Он своим семейным говорил:

— Неважно, чья подпись стоит на титульном листе книги, — важно, что книги эти читают.

Трудно назвать другого автора, он бы имел такого массового читателя и такую благодарную аудиторию. Книга «Живём ли мы свой век», на титульном листе его рядом с фамилией Углова он всё-таки выставил и свою фамилию, только в издательстве «Молодая гвардия», и только за полгода была напечатана тиражом в четыреста пятьдесят тысяч экземпляров, а книга «Человек среди людей» была без купюр прочитана по Всесоюзному радио, хотя она имеет солидный объём. Эта книга на одном из съездов писателей названа лучшим публицистическим произведением за весь советский период.

Поженились мы в начале 1988 года. За полтора года до этого умер мой муж Геннадий Андреевич Шичко, и вскоре же ушла из жизни супруга Ивана Владимировича Надежда Николаевна. Смерть близких людей для нас была большим ударом. Первые месяцы он не мог жить ни в квартире, ни на даче, где всё напоминало о дорогом человеке: уехал в подмосковный дом отдыха, а затем в санаторий на Кавказ, а после того поселился в Абхазии у друга своего грузинского писателя Бидзины. Мы переписывались. И с Кавказа он приехал ко мне.

Должна признаться: до нашей совместной жизни я всё-таки до конца не понимала истинной сути и значения книг Ивана Владимировича. Прочла его роман «Горячая верста» — он эту книгу называл основным трудом своей жизни. Читала я этот роман и раньше — и он мне понравился, но почему он «основной труд» — не понимала. Как-то об этом заговорила с ним. Он с сожалением проговорил:

— Да, это так, книгу считаю основной, но смущает меня и тревожит одно обстоятельство: я невольно, сам того не замечая, повторил фабулу леоновского «Русского леса». Писали мы свои романы примерно в одно время, но и там и тут одна философская линия: у него антиподы Вихров и Грацианский. У меня тоже... Лаптев и Бродов. Идут по жизни два молодца: один созидатель, другой разрушитель...

— А я иначе понимаю обе эти книги, — возразила я. — Вихров — рус, Грацианский иудей, а у тебя оба они русы — и Лаптев и Бродов.

Иван Владимирович смотрел на меня внимательно. Покачивая головой, сказал:

— Верно ты поняла; Бродов у меня рус, но жена у него... Ты заметила, как она поддерживает Папа, как внедряет в институт людей, подобных Папу, а Пап-то — иудей. И как вообще старается забрать в руки кадровую политику в институте? Национальность её не обозначена, но она во всём сродни Папу. И мужа своего так крепко держит под сапогом, что и сам он уже не знает, какого он роду и племени. Институт жён я хотел показать, зубастая щучка Ниоли — вот скрытый пафос моего романа.

Подумав немного, добавил:

— Представляю, как ужалила эта книга Брежнева. И как взбеленились на меня его ближайшие соратники. Ведь жёнушки-то у них у всех — Фаины, да Наины, да Иосифовны.

— Так, значит, институт жён. А я хотя и прочла два раза, но как-то именно этого и не заметила, хотя, конечно, Ниоли, злобная как крыса, меня возмущала до крайности.

— Вот это автору и нужно: чтобы свои собственные эмоции перелить в сердца читателей. А уж объяснить теоретически... это дело критиков. Сейчас таких критиков нет. Иван Шевцов как-то заметил: «Наши критики бегают в коротких штанишках». Я тоже так думаю: будут ещё в нашей литературе и свои национальные литературоведы, и наши русские Белинские.

В другой раз, продолжая эту тему, мой муж сказал:

— Я, разумеется, знал и русских критиков, но им не давали хода. И не удивлялся этому обстоятельству. Вот, послушай, что писал о критиках ещё Чехов.

И он прочитал: «Такие писатели, как Н.С. Лесков и С.В. Максимов, не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все иудеи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, её духа, её форм, её юмора, совершенно непонятных для них, и видящие в русском человеке ни больше ни меньше, как скучного инородца. У петербургской публики, в большинстве руководимой этими критиками, никогда не имел успеха Островский, и Гоголь уже не смешит её».

— Заметь: тогда ещё, в начале века иудеи захватили главную позицию: они объясняли книги, толковали писателей. Одним давали ярлык на княжение, других теснили в угол. В наше же время эти критики поднаторели, стали изощрённее — и можно ли после этого удивляться, что таких писателей, как Югов, Бубённов, Шевцов, для них вообще не существует. А не приехал бы я к тебе, ты бы и меня не знала.

— Ты был приятелям моего мужа.

— Да, приятелем был, но писателя такого вы не знали. А если и слышали, то с подачи этих же самых критиков.

— Как же печально сознавать, что мы относимся к поколению людей, кому всю жизнь морочили голову. И как трудно в этих условиях продираться к истине.

Постепенно после смерти Надежды Николаевны, с ней Иван Владимирович в мире и согласии прожил без малого сорок лет, он входил в прежний ритм работы. Много гулял в Удельном парке, на краю него мы живём, а потом что-нибудь читал или писал. Я заметила, что в голове он всегда носит какой либо план и из него создаёт главы или отрывки будущей книги. Какая это была книга, какой план — не говорил, но делал постоянно и в голове его мысли вертелись безпрерывно. Любил цитировать Павлова: если ты хочешь чего-нибудь достигнуть, ты должен трудиться ежедневно и всё время идти к одной единственной цели. Жизнь коротка, и её не хватит для одного дела, если, конечно, к этому делу относиться серьёзно.

И ещё часто говорил: в дело своё нужно вносить новизну и какой-нибудь большой и очень важный смысл.

Ложился спать в одиннадцать часов, но уже в три или четыре его на койке не было. Он шёл в другую комнату и садился за компьютер. С тех пор, как мы его приобрели, он с большим удовольствием работает на этой изумительной машине.

***

Книги моего мужа. Люция Шичко-Дроздова. Ч.1.

ДОК: Книги моего мужа. Люция Шичко-Дроздова

Balamut-Chuma

https://disk.yandex.ru/i/nzBQLR_y6XT9RA

balamutchumag001@mail.ru

https://cloud.mail.ru/public/ziJt/fAnNYogxP

СОВЕТНИК: Разведённые мосты. Иван Дроздов

http://1-sovetnik.com/articles/article-1090.html

СОВЕТНИК: Духовный рост и развитие

http://1-sovetnik.com/articles.html#01

#cоветник #дроздов #плиний #иудей #тысяча #тысячу #помноженный #баламутчума

Советник,Дроздов,Плиний,иудей,тысяча,тысячу,помноженный,баламутчума