Монолит. Я помню тот день, помню ту темноту
Первый раз я увидел Руслана в ночном автобусе на Кадам. Он подсел во время остановки. Запомнились черный околыш кубанки, и белые наушники, которые он аккуратно-медленно вытащил из вещмешка. Жесты, движения его были простые, но в них что‑то отстранённое, сдержанное. Тогда он казался одним из попутчиков, и странно, что я не помню его в лагере, ведь он провёл с нами три дня. На четвёртый, всех «второходов» забрали в отряд. Помню чувство пустоты — как будто рядом прошла тень, не оставив следа.
В начале января мы встретились в расположении второй роты. Поздоровались как старые приятели (Грешник, привет тебе 😊). За ужином разговор тихо, неспеша разгорелся, как печка в доме, которую мы топили углем. Руслан говорил ровно, делая паузы, словно задумываясь над чем-то своим. Но в словах тяжело лежал груз ожидания. Тогда, в январе, после ранения он ждал решения командования.
В Селёдке (Селидово — ред.) Руслан впервые рассказал всё о декабрьском закате на Котлино. Впервые рассказал про 5 декабря, которое веяло холодом потерь. В этот день мы внесли первые имена «двухсотых» в скорбный список нашего призыва. Он описывал не только события того дня, но и звуки той ночи. Шум прилетов, визг дронов, шум ветра, ощущение крови на теле.
На полигоне в январе мы встретились в третий раз. И провели там по-моему недели полторы.Потом снова дороги наши разошлись. Война точит человека до костей; она сдирает кожу, оставляя голое, болезненное, порой циничное «я».
Руслан прошёл через это — и в его голосе теперь живёт другой ритм: тихая решимость и уставшая безжалостность. Его рассказ про 5 декабря был прост и беспощаден: там не было героических слов, только факты, которые режут, и паузы, где слышится и ощущается всё — потери товарищей, память о «баба-яге», несчетное количество «двухсотых» в лосополке.
Рассказ Монолита о декабрьском закате на Котлино (текст незначительно сокращен и отредактирован).
Монолит. Ночь, тропа, приказ
Ночь висела тяжко и неудобно, как мокрое одеяло. Луна была тусклой, висела узким серпом, но светило достаточно, едва заметной лунной ниткой. Приказ пришёл накануне вечером: на рассвете выдвигаемся к посёлку Котлино. Оскол, тогда командир роты сказал сдержанно: «Заходите, закрепляетесь. Сысой и Моцарт доводят — откатываются назад».
Мы закатывались в Котлино — я, Легат и Буш. Сопровождали нас Сысой и Моцарт, они знали тропу. Моцарт протянул: «Монолит, будешь замыкающим». «Принял», — сказал я. В тот момент слово было скорее формальностью, чем обязательным ответом.
Мы выдвинулись до рассвета, шли тихо и аккуратно. На точке сбора стояли подбитый Хаммерс и зелёная БМП — молчаливые железяки, весомые ориентиры на ночной «открытке». Лесополоса казалась выжженной, собственно говоря, так и было. Молодые деревца, черными пальцами стояли повсюду— всё иссечено, как если бы земля задыхалась и не давала жизни этим деревьям. На пути попадались «двухсотые», брошенная экипировка, снаряжение. Ночь делала пейзаж мертвым и безликим; мы просто констатировали это в голове и шли дальше, согласно приказу.
Путь через проволоку
Колючая проволока на открытке лежала в несколько рядов. Союзники сделали проход, и мы пролезли, скользнув из одного мира в другой: из относительной тишины в лесополке, в поле, где можно было ждать чего угодно. Прошли метров пятьдесят — и мир вокруг рванул множеством снарядов.
Внезапная вспышка, ударом в грудь, лопнула где‑то рядом. Мир изменился за доли секунды: никто больше не знал, где мы, где лесополка, где Котлино. Я потерял ориентиры — впередиидущий Легат, был не виден; мы слепо шли по голосам и по бликам фонарика (не понимал для чего это).
Над нами повисли тяжелые дроны — две «бабы‑яги», которые у нас называли так за их характерный профиль и звуки. Они не кружили в небе: просто висели и сбрасывали на нас мины. С земли нашу группу еще накрыли минометы. Поле переворачивалось в огне и дыме. Мы стреляли по дронам, кажется, одну из них удалось сбить — она ушла боком и перестала сбрасывать, но это мало что меняло: земля под нами продолжала взрываться. Где-то висел «мавик» и корректировал минометы.
Взрыв и ранения
Я бегал, пытаясь уклониться от сбросов и мин. В какой‑то момент почувствовал себя под прицелом, уходил вправо и влево, пытаясь спастись. Вторая «баба-яга» будто приклеилась к моей тени: куда ни шагни — она летит за тобой. Я отбегал влево, вправо, как сумасшедший, и на одной из перебежек рядом взорвался «камик» (FPV-дрон, - ред.). Осколки врезались в правую руку и ногу. Удар был, как бейсбольной битой по мякоти: короткий, жёсткий, оглушающий. На адреналине это казалось не слишком страшным сначала — «плашмя прилетела пластина, обойдусь», — но моя кровь расставила все иначе. Рука и нога начали гореть.
Я упал в ложбинку. Это просто везение или божий промысел, что она была там. Большинство осколков проносилось над головой. Я скинул всё лишнее — «шмурдяк» (вещмешок – ред.), бронежилет. Оставил спальник и автомат с рожком на сорок пять патронов. Оставаться с автоматом — неписаное правило: можно и выжить, и прикрыть себя. Миномёт продолжал работать, и снаряды шли по линии, в которой я лежал — взрыв за взрывом, смерть шагала ко мне медленно, но верно.
Линия жизни
Может быть минут пятнадцать я лежал оглушённый; в голове крутилась одна фраза: «спаси и сохрани». Мысли были короткими и беспокойными: идти ли вперед? вернуться? остаться? Ничего не ясно. Наконец решил: «Или сейчас, или никогда». Я попытался подняться — каждое движение давалось с адской болью, но я двинулся в сторону, откуда пришёл.
Дорога назад оказалась лабиринтом смерти: трупы, оружие, снаряга — это всё, что осталось от чужих жизней. Все было вперемежку – наше, хохлятское, не разберешь. Я ползал, кувыркался, обнимал стволы, чтобы скрыться от дронов, и шел по тропе, которая мне казалась знакомой. Иногда ложился, прикрываясь двухсотыми. Думал только о том, как выжить. Как ни странно, по дороге не встретил ни одной растяжки под ногой — это было чудо или чья‑то невидимая защита. Я не чувствовал себя героем — только машиной, которая двигается, потому что движение — жизнь.
Контакт и спасение
Когда небо начало светлеть, появилась эвакогруппа: Оскол, Якут, Палыч и молодой Бах. Они двигались по следам и нашли меня у точки, где я оставил рюкзак. Осмотрели ранения, оценили: «Ты перетянулся?» — спрашивали.Когда бы я успел, интересно. Якут вколол обезболивающее; Палыч, грубоватый, но верный, сказал: «Ляж в норку, на обратном пути заберём». Это обещание прозвучало ровно, понятно. Я забрался в землянку, пил воду, курил, пытаясь не потерять сознание. Рация села, связи не было, но где‑то впереди была жизнь, и это придавало силы.
Маленькие слова войны
Я не могу говорить красивых речей. Есть короткие фразы, которые держат нас в тонусе: «Давай, братан, надо идти»; «Я - 300»; «Монолит, будешь замыкающим»; «Ляж в норку, мы тебя на обратном пути заберём». Эти слова — не украшения, а рабочие инструменты жизни в поле. Они больше, чем пафос, потому что в них — конкретика: кто идёт, кто остаётся, кто прикроет.
После тишины
Я лежал в своей «норке», пил воду и курил. Думал о простых вещах: о том, что слово — это обещание, которое держат люди, о том, что помощь приходит не потому, что её обещали, а потому, что человек рядом с тобой не бросит. Рация села, и оставалась тишина, но где‑то далеко слышались шаги тех, кто пришёл за нами.
Это не гимн героям и не рассказ о великих решениях. Это зарисовка о том, как в поле, на «открытке», где не видно краёв и где ночь ложится тяжёлой плёнкой, решаются судьбы: не стратегией штабов и командиров, а маленькими поступками людей. И эти поступки — вот что остаётся в памяти: рукопожатие, обещание, простой приказ, удерживающий жизнь.
Позже я пытался перебирать факты и потери. Вспоминал погибших и раненных. Позывные Моцарта, Палыча уже были в списках 200 — и это тяжёло для меня. Но тот декабрьский день запомнился не только погибшими: он запомнился словами, которые произносились в ночи, и тем, как люди вытягивали друг друга из самой темноты смерти. Эту темноту я буду помнить до конца жизни.
***
Здоровья тебе, брат. Бог даст — увидимся.
Для справки
Посёлок Котлино — небольшой поселок в Донецкой обл. на линии соприкосновения;
Лесополосы (лесополки) и «открытки» - элементы местности для разведки и ротации личного состава «закрепов».
«Откат» — термин, означающий возвращение подразделения или бойца на исходные позиции после выполнения задачи
«Точка сбора» — место, где формируется ударная или разведгруппа.
«Баба‑яга» — разговорное название ударных дронов, сбрасывающих боеприпасы;
«Камик», «мавик» — наименование типов малых БПЛА в лексике бойцов.
«300» — условное обозначение раненого, «200» — погибшего. Первая помощь в полевых условиях часто ограничивается остановкой кровотечения и обезболиванием перед эвакуацией.