Интервью с Сергеем Есениным после просмотра диплома «Есенинская Русь»

ОМ — Сергей Александрович, вы только что увидели дипломную работу Влады Зеленской «Есенинская Русь». Какое первое впечатление?

Сергей Есенин — Сначала показалось, будто распахнули дверь в такую Русь, которой уже нет. А потом подумал: может быть, она всё-таки есть, только живёт теперь не в деревнях, а в памяти.

Картина огромная, почти стена. И вся горит: храмы, кони, лица, сарафаны, узоры. Я даже оглянулся — не дымится ли где-нибудь рама. Но нет, это у неё живопись такая.

ОМ — Влада рассказывала, что во время работы постоянно слушала «Москву кабацкую».

Сергей Есенин — Я любил эту книгу. В ней много правды, только правда эта не каждому по душе. Она похожа на ночь, когда пьёшь один и смотришь в стакан, а там — вся жизнь, которой уже не вернуть.

Влада, говорит, не могла работать без этих стихов. А когда закончила, вышел холст, где нет ни кабака, ни той тоски, которую я сам знал слишком хорошо.

ОМ — Вас это удивило?

Сергей Есенин — Конечно. Ждёшь кабацкого полумрака, хулиганства, пьяной бравады, а перед тобой праздник. Всё цветёт, движется, звенит цветом. Будто мою биографию решили переписать, аккуратно вырвав самые неудобные страницы.

Но художник ведь не обязан повторять чужую боль. Иногда он имеет право вынести человека из тёмной комнаты и поставить его на свет.

ОМ — Вы узнаёте себя в этой работе?

Сергей Есенин — И узнаю, и нет. Она как будто про меня, но про такого, каким я мог бы остаться, если бы жизнь не торопилась так сильно.

Я ведь говорил: не жалею, не зову, не плачу, всё пройдёт, как с белых яблонь дым. Но, понимаете, это не рассказ о равнодушии. Когда человек говорит «не жалею», он, скорее всего, уже всё пережалел. Когда говорит «не зову», значит, звал — просто никто не вернулся.

ОМ — То есть это не примирение?

Сергей Есенин — Скорее попытка договориться с самим собой. Сказать: успокойся, всё прошло. Хотя сам прекрасно понимаешь, что ничего не прошло.

Увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым — спокойно это звучит только в стихах. В жизни человек ещё долго спорит с зеркалом и подозревает его в предвзятости.

ОМ — Главным образом работы стала ваша строка о розовом коне.

Сергей Есенин — Да. Здесь вся картина держится на этом коне. Только он не персонаж. Не надо искать среди фигур розовую гриву и считать копыта.

Это сама жизнь: молодость, весна, родная земля, ощущение, что всё впереди и ничто никогда не закончится. А потом оглянешься и понимаешь, что словно весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне — и всё уже осталось позади.

ОМ — Для вас этот образ был связан с утратой?

Сергей Есенин — Конечно. Такие строки пишут не тогда, когда ещё сидишь в седле, а когда конь уже скрылся за поворотом. Ты только слышишь, как вдали затихают копыта, и пытаешься понять: действительно ли всё это было или тебе приснилось.

Я теперь скупее стал в желаньях, жизнь моя — иль ты приснилась мне? Вот главный вопрос. Жизнь была или только промелькнула? А если промелькнула, почему после неё осталось столько шума?

ОМ — Влада словно возвращает этого коня обратно.

Сергей Есенин — Видно, не захотела соглашаться, что он ушёл навсегда. Взяла и выпустила его снова — среди куполов, берёз, людей, костюмов и орнаментов.

У меня эта строка — прощание. У неё — возвращение. Я говорю: всё кончилось. Она отвечает: не спешите, Сергей Александрович, у нас ещё холста на пять метров шестьдесят.

ОМ — В картине много движения. Фигуры, архитектура и узоры наслаиваются друг на друга.

Сергей Есенин — Понимаете, это не рассказ. Здесь нет начала, середины и конца. Никто не обязан сначала войти, потом сесть, потом произнести главную фразу.

В памяти всё происходит одновременно. Одно лицо вызывает другое, один цвет — целую деревню, один купол — звон, которого на картине, конечно, не слышно. Хотя я бы не удивился, если бы она и звон туда как-нибудь вписала.

Это не история России. Это Россия, которая вспоминает саму себя — сразу, без очереди.

ОМ — Узнаёте ли вы в ней собственную Русь?

Сергей Есенин — И узнаю, и нет.

Моя Русь была не такой праздничной. В ней было больше холода, грязи, одиночества. Но человек ведь помнит не буквально. Память всё перекрашивает. То, что было серым, становится золотым. То, что мучило, потом кажется родным.

Сердце, тронутое холодком, и страна берёзового ситца уже будто не заманят шляться босиком. А потом всю жизнь только и делаешь, что возвращаешься — то в стихах, то во сне, то после очередного обещания начать всё сначала.

ОМ — Здесь соединены храмы, народные костюмы, гуляния, кони, современные и почти сказочные персонажи. Вас не смущает такая смесь?

Сергей Есенин — Русь никогда не была аккуратно разложена по полкам. В ней и молитва, и пляска, и жалость, и жестокость. Она одновременно православная и языческая, крестьянская и городская, весёлая и обречённая.

Если выбрать только одно, получится не Россия, а открытка. Хорошая, лакированная, только жить в ней невозможно.

У Влады всё смешано. Но, может быть, именно поэтому и живёт.

ОМ — Работа очень декоративна. Издалека она воспринимается как единое яркое пятно.

Сергей Есенин — Издалека — праздник. Подойдёшь ближе — начинаются отдельные лица, жесты, маленькие истории.

В этом есть хитрость. Кажется, будто перед тобой нарядный ковёр, а потом замечаешь: в нём кто-то живёт, спорит, куда-то едет, кого-то ждёт. Хороший ковёр, одним словом. Не для пола.

ОМ — Можно ли назвать «Есенинскую Русь» иллюстрацией к вашим стихам?

Сергей Есенин — Нет. Иллюстрация повторяет то, что уже сказано. А здесь со мной спорят.

Я говорю: дух бродяжий всё реже и реже расшевеливает пламень уст. Она отвечает цветом: ничего не реже, всё ещё горит.

Я говорю: о моя утраченная свежесть, буйство глаз и половодье чувств. А у неё это буйство никуда не делось. Оно заняло всю стену и ещё просит места.

ОМ — Значит, этот спор вам близок?

Сергей Есенин — Человеку всегда хочется, чтобы с ним поспорили именно тогда, когда он окончательно решил, что надежды нет.

Я говорю: теперь я скупее стал в желаньях. А Влада будто отвечает: не надо становиться скупее. Можно ещё желать, вспоминать, возвращать. Хотя бы в живописи.

Художники вообще народ упрямый. Поэт уже всё похоронил, а они приходят с красками и говорят: подождите, мы ещё не закончили.

ОМ — В тёмном зале защиты работа действительно светилась.

Сергей Есенин — Я это заметил. Будто у неё собственный источник света.

И тут вспомнилось: все мы, все мы в этом мире тленны, тихо льётся с клёнов листьев медь. Только у Влады ничего не льётся тихо. У неё всё звенит, скачет, горит и сопротивляется тленности всеми доступными красками.

ОМ — Но финал стихотворения всё же примиряющий.

Сергей Есенин — Да. Будь же ты вовек благословенно, что пришло процвесть и умереть. В этом и есть вся трудность — благословить не только цветение, но и его конец.

Влада, по-моему, остановилась на первой половине. Она показывает, как всё пришло процвесть. А умирать пока не разрешает.

И правильно. На защите диплома вообще рано говорить о смерти. Там ещё оценки не поставили.

ОМ — Что бы вы сказали Владе Зеленской после просмотра?

Сергей Есенин — Сказал бы спасибо.

За то, что она не стала изображать меня с бутылкой и растрёпанными волосами. За то, что увидела за кабацким шумом человека, который всё ещё помнит дом. За то, что вернула розового коня.

Я говорил: не жалею, не зову, не плачу, всё пройдёт, как с белых яблонь дым. А она как будто отвечает: может быть, и пройдёт. Но пока не прошло — нужно успеть написать.

Пока розовый конь бежит, прошлое ещё не стало прошлым. И в этом беге остаётся надежда.

ОМ — Спасибо, Сергей Александрович. Надеюсь на продолжение разговора.

Влада Вячеславовна Зеленская
«Есенинская Русь»
Руководитель: Александр Кирович Быстров

#АкадемияХудожеств #ЗащитаДипломов #ЕсенинскаяРусь #МонументальнаяЖивопись #СергейЕсенин