Та картина | That Painting

01 | Бухта Шиповника

Поздней осенью в Бухте Шиповника всегда висит промозглый, тягучий туман, похожий на тяжелый вздох самого моря.

Едва прорезался первый луч рассвета, тишину сонного портового городка нарушил резкий гудок парохода, гулким эхом разносясь сквозь утреннюю мглу.

Ален стоял на пристани, наблюдая, как грузчики укладывают в багажник автомобиля последние вещи.

Вещи Рафаэля были собраны еще с вечера: два ящика с красками, потрепанный чемодан и пара-тройка книг. С тех пор, как они вышли на сушу, им доводилось жить и в обшарпанных квартирках у доков, и в глухих загородных поместьях.

Но куда бы они ни направлялись, багаж Рафаэля оставался неизменным. Стоило кому-то прознать об их местонахождении или появиться хоть малейшей зацепке о его соплеменниках, они тут же срывались с места.

Со временем Ален уже сбился со счета их переездам. И все же, по давней привычке, он каждый раз старался обустроить их временное пристанище с максимальным уютом.

Юноша стоял у корабельных перил, опустив голову. Кроша в ладонях кусок хлеба, он бросал крошки прямо в воздух.

Сквозь редкий туман пробивалось утреннее солнце, мягким светом заливая его светлую рубашку.

В этот портовый городок их привела весточка, которую Рафаэль получил от своих совсем недавно.

Ален тогда не стал ни о чем расспрашивать. Он лишь молча смотрел, как письмо рассыпается пеплом между пальцами Рафаэля.

А уже на следующий день юноша объявил, что они переезжают в Бухту Шиповника.

«Скоро осень, а здесь как раз намечается закрытая выставка картин», — бросил тогда Рафаэль в качестве объяснения.

Ален замер, а затем перевел взгляд на мольберт у окна.

Он поставил его туда в самый первый день, как они въехали. Прошло полгода, но пыльный чехол, накинутый поверх, так ни разу и не сняли.

Ален тяжело вздохнул и кивнул Рафаэлю:

«Хорошо. Я возьму билеты».

Бухта Шиповника — сырое, унылое место, где живут люди, привыкшие не поднимать головы и мало интересующиеся тем, откуда взялся сосед.

Едва ли это место можно назвать пределом мечтаний, но для тех, кто ищет укрытия — или желает раствориться без следа, — этот городок, где смешался самый разный сброд, подходил как нельзя лучше.

Рафаэль еще раз прокрутил в голове все, что ему удалось выведать о частной выставке, а затем перевел все свое внимание на местную ювелирную лавку — излюбленное место богатых купцов и именитых коллекционеров.

02 | Чарльз

Звякнул дверной колокольчик. В ювелирной лавке кипел спор.

Хозяин, держа в руке жемчужное ожерелье, отчитывает стоящего перед ним мастера:

«Оно же мертвое! Где блеск?! Где жизнь?! Ты только посмотри, что ты сделал!»

Мастеру на вид было едва ли больше двадцати. Слегка растрепанные волосы, рукава припорошены металлической пылью. Его голос звучал тихо, но твердо:

«Жемчуг — это слезы, рожденные болью устрицы. А вы требуете, чтобы они вам улыбались. Так не бывает».

Хозяин аж поперхнулся, готовый взорваться бранью, но тут заметил вошедшего покупателя.

Он мгновенно нацепил дежурную улыбку, но та на секунду дрогнула, стоило ему разглядеть вошедшего.

Худощавый паренек лет шестнадцати-семнадцати. В своем простеньком темном пальто он казался лишь безмолвной, неприметной тенью.

Услужливая улыбка хозяина тут же сменилась холодным, оценивающим прищуром.

«Я могу вам… чем-нибудь помочь?»

«Как у вас оформляются индивидуальные заказы?»

Проигнорировав пренебрежительный тон, юноша спокойно поднял взгляд.

«А-а, — протянул хозяин и кивнул в сторону дизайнера: — Чарльз, проводи клиента в мастерскую, покажи материалы».

С этими словами он отвернулся и ушел, явно не ожидая от этой сделки ничего стоящего.

Чарльз кивнул и с любопытством оглядел юношу. С тех пор, как он здесь работал, он повидал немало клиентов, но таких юных среди них еще не было.

От парня веяло холодной отстраненностью, совершенно не вязавшейся с его возрастом. Казалось, он взирает на мир сквозь невидимое стекло.

В мастерской царил еще больший беспорядок, чем в самом магазине.

Длинный стол был завален инструментами, незаконченными оправами и россыпью драгоценных камней.

Взгляд Рафаэля медленно скользнул по этому беспорядку. И вдруг замер.

На краю стола лежал недавно переплетенный буклет — что-то вроде дополнения к каталогу коллекции. На развороте красовалась картина с описанием.

Сама по себе картина не представляла ничего особенного, но несколько слов в тексте резанули по глазам Рафаэля:

«…написана особыми пигментами, растертыми из редких материалов. Обладает уникальным оттенком и неповторимой, поразительной живостью».

Рафаэль задержал взгляд на мгновение. А затем отвернулся, не дрогнув и мускулом.

Лишь опущенные вдоль тела пальцы чуть заметно сжались.

«Безвкусица, правда? — с долей обреченности вздохнул Чарльз. — Это референс от одного крупного заказчика. Хочет, чтобы мой новый эскиз был выдержан в этом стиле. Говорят, в их кругах это сейчас писк моды».

Чарльз, все еще поражаясь странным причудам богачей, даже не заметил, как взгляд юноши скользнул по другим бланкам заказов и наброскам, связанным с предстоящей выставкой.

«Ваш клиент… — юноша помолчал, прежде чем заговорить снова. — Он сам предоставляет те особые материалы для создания украшений?»

Словно что-то сообразив, он повернулся к Чарльзу:

«Мне нужно будет сделать то же самое для моего заказа?»

Чарльз удивленно моргнул.

«Да нет. Просто… этот клиент невероятно придирчив к материалам. Предпочитает утверждать их лично».

«Понятно, — кивнул Рафаэль. — Я зайду позже, если мне что-то понадобится».

Стоило ему выйти из мастерской, как в лицо ударил влажный, соленый ветер. Он слегка прищурился и сунул руки в карманы пальто, пряча следы, которые ногти оставили на его ладонях.

Сделка не состоялась. Чарльз, не придав этому значения, пожал плечами и вернулся к полировке серебряной детали.

Он так и не заметил, что из кипы чертежей пропало несколько листов.

03 | Ловушка

Той ночью Рафаэль сидел за своим столом. Закрыв глаза, он прокручивал в голове варианты, как подобраться ближе и нанести удар.

Судя по тому, что выболтал Чарльз, можно использовать относительно публичную обстановку выставки, чтобы провернуть задуманное чисто и без лишнего шума.

Но…

Взгляд Рафаэля скользнул в угол комнаты, где пылился мольберт.

Он не брал в руки кисть долгие годы, но Ален по-прежнему упрямо таскал его за собой при каждом переезде.

Мысль, объятая ледяным пламенем, наконец выжгла последние крохи сомнений.

Он сплетет для него венец, создаст трофей, который тот просто не сможет не пожелать.

Это будет картина… пропитанная смертельным ядом.

Охристые линии медленно сплетались в причудливые узоры. В лунном свете они походили на иссохшие кровеносные сосуды, судорожно вцепившиеся в холст. Они намертво оплели его кисть.

Тонкие пальцы юноши дрожат от того, как сильно он сжимает кисть, — пока холст не рвётся, а кисть не откатывается прочь.

Рафаэль бросается в тесную ванную, открутив кран он с головой окунулся под струю.

Он долго не поднимал лица.

Чужая вода. Пресная вода. Совсем не похожая на морскую, но дарящая такое же безмолвное утешение.

К счастью, он уже не был тем растерянным лемурийцем, только-только вышедшим на берег. Тогда он слишком долго метался в отчаянии перед тем, чего не в силах был постичь.

С кончиков его пальцев сорвалось пламя, выжигая дотла все сбивчивые, неуверенные наброски.

Рафаэль снова поднял кисть, сжав ее в руке, словно острый кинжал.

Чарльз изрядно удивился, когда Рафаэль позвонил ему.

Юноша предложил сделку. Он хотел, чтобы мастер создал для него особую раму, щедро усыпанную драгоценными камнями.

Сумма, названная в качестве оплаты, была из тех, от которых не отказываются.

Чем дольше Чарльз слушал, тем яснее ему становилась картина.

Так вот в чем дело…

Неподдельный интерес к выставкам, готовность спустить целое состояние на вычурную раму… Парень явно прознал, что в Бухту съедутся самые именитые коллекционеры, и рассчитывал сорвать куш, прославившись за одну ночь.

Для мира искусства в этом не было ничего нового, но Рафаэль казался таким юным. От него не веяло расчетливой алчностью прожженного дельца.

Неужели даже такой неграненый алмаз, как он, не устоял перед искушением славы и деньгами?

«Я вас понял, — отозвался Чарльз с ноткой понимания и скрытого разочарования. — Не волнуйтесь. Я соберу для вас все подробности о выставке. Да, и еще… в последнее время среди богачей настоящий бум на морскую тематику. Им подавай что-то живое, пульсирующее. Чем реалистичнее, тем лучше».

Пожалуй, этому тихому, нелюдимому юнцу как раз и не хватает таких вот ценных наводок, чтобы его дебют прошел без сучка без задоринки.

На другом конце провода Рафаэль выслушал Чарльза и лишь сухо бросил: «Угу». В его голосе не промелькнуло ни единой эмоции.

Позже они созвонились еще пару раз, чтобы обсудить детали заказа.

Чарльз с удивлением обнаружил, что у Рафаэля поразительно тонкое чутье на прекрасное. Иногда его идеи даже подкидывали вдохновение самому мастеру.

Хоть они и не стали задушевными друзьями, но общались уже довольно свободно. Чарльз начал воспринимать его как замкнутого, но чертовски талантливого компаньона, и юный возраст уже не смущал дизайнера.

Свинцовые тучи тяжело нависли над самым морем.

Рафаэль брел по мокрому, плотному песку. Крошечные ракушки впивались в босые ступни с едва слышным хрустом.

Он остановился лишь тогда, когда впереди, на мысу, замаячил белый силуэт загородной виллы.

Вытащив из рюкзака мольберт, он закрепил холст и принялся смешивать краски.

В голове не было ни единой четкой задумки. Впервые он стоял перед девственно чистым холстом, не испытывая ни малейшего желания что-либо высказать или запечатлеть.

Ледяная волна с шипением накрыла его ноги.

Он замер, покорно позволив мышечной памяти вести его руку.

Краски ложились на полотно, и под его кистью оживали глубины океана из его воспоминаний.

Медленно колыхались причудливые водоросли, пряча во тьме непроглядные расщелины, а в самом центре, мерцая холодным, призрачным светом, одинокая медуза плавно распускала свои щупальца.

Каждый мазок Рафаэля был выверен и спокоен.

Он не создавал искусство.

Он строил ловушку. Ослепительно прекрасный склеп.

04 | То, что исчезло

Чарльз изготовил раму точно в срок. Когда он принес ее, Рафаэль как раз наносил последние штрихи.

Взгляд Чарльза невольно приковывает то, что изображено на холсте.

Казалось, еще мгновение — и ледяная вода хлынет с холста, а медуза начнет пульсировать прямо у него перед носом.

«Что это за вид такой?.. Никогда не видел ничего подобного». Чарльз очнулся и с любопытством подался вперед.

«Они вымерли». Рафаэль даже не поднял головы, тончайшей кисточкой доводя до совершенства щупальца медузы.

«И что же ты хотел сказать, нарисовав ее?»

Юноша замер, чуть скосив глаза на мастера.

«Я просто запечатлел кусочек глубоководной жизни».

Он отвернулся и принялся тщательно протирать кисти мягкой салфеткой. А затем одну за другой уложил их в футляр.

Лишь закончив с инструментами, он подошел к картине и склонился, придирчиво проверяя натяжку холста.

Убедившись, что все в порядке, он поместил картину в заранее сколоченный деревянный ящик, накрыл защитной тканью, захлопнул крышку и защелкнул металлические замки.

Все это время он обращался со своим выстраданным шедевром так, будто это была обычная посылка, которую нужно отправить в срок.

«Спасибо». Рафаэль отдал Чарльзу заколоченный ящик. «Не открывай до самой выставки».

Чарльз несколько опешил: «Ты что, сам не пойдешь проверить, как все прошло?»

«Нет». Ответ Рафаэля был резок, как удар хлыста. Он отвернулся и принялся собирать разбросанные тюбики с краской.

Чарльз потоптался на месте с ящиком в руках и все же спросил:

«У этой картины… Должно же у нее быть название? Как мне ее представить?»

Руки Рафаэля замерли над красками. Он стоял к Чарльзу спиной. Воздух в комнате сгустился от тягучего молчания.

«У нее нет названия, — наконец произнес он, и голос его прозвучал еще тише, чем обычно. — Напиши что угодно».

Чарльз смерил взглядом прямую, как струна, спину юноши и решил не лезть на рожон.

Перехватив поудобнее ящик с картиной, он покинул комнату, насквозь пропахшую скипидаром.

В день выставки от хозяина лавки пришли восторженные вести.

Громкий успех!

Все работы раскупили. А за картину неизвестного художника один богатый купец и вовсе отвалил бешеные деньги. Самого же дизайнера Чарльза вечером пригласили на закрытый показ на виллу.

Такая удача выпадала раз в жизни, и Чарльз был на седьмом небе от счастья.

Но прождав Рафаэля в лавке до самой темноты и так и не дозвонившись, он был вынужден отправиться туда в одиночку.

Убранство виллы кричало о баснословном богатстве. Огромный зал, гордо именуемый галереей, был наглухо лишен окон и заливался светом искусственных ламп.

Вдоль стен и в стеклянных витринах выстроилась жутковатая коллекция: заспиртованные органы гигантских китов, зародыши глубоководных рыб в мутных колбах, антиквариат, поднятый с затонувших кораблей…

Это место ничуть не походило на галерею искусств. Скорее на кладбище океана, безжалостно выпотрошенное и выставленное напоказ.

Картина Рафаэля висела в самом центре, и мертвая медуза, казалось, плыла по водам реки смерти.

Чарльз зябко повел плечами. Внезапно он подумал, что Рафаэль поступил очень мудро, не придя сюда.

Поздней ночью тишину виллы разорвали нечеловеческие крики из галереи, оглушительный грохот падающих стеллажей и звон разлетающегося вдребезги стекла.

В полумраке коридора Рафаэль спокойно прислонился к двери, вслушиваясь в финал, которого он так долго ждал.

Когда шум наконец стих, юноша перешагнул через осколки и разбросанные обломки мебели, а затем опустил взгляд.

Он встретился с широко распахнутыми, остекленевшими глазами. Еще недавно в них плескалась лишь алчность и жестокость, теперь же не осталось ничего, кроме липкого ужаса.

Рафаэль долго смотрел на него, пока с побелевших губ не сорвался последний предсмертный хрип.

Только тогда он медленно опустился на корточки, разжал сведенные судорогой пальцы убитого и вытащил кинжал.

Даже не удостоив взглядом картину, написанную собственными руками, Рафаэль развернулся и растворился во тьме.

На берегу стояла глухая тишина, лишь монотонно шуршал дождь и мерно накатывали волны.

Рафаэль достал кинжал, расслабил пальцы и позволил ему упасть.

Волны подхватили его, унося прочь, пока лезвие медленно не погрузилось во мрак ледяной пучины.

Рафаэлю казалось, что он тонет вместе с ним.

Студеная вода сомкнулась над головой, качая его в бесконечном падении.

Ни света. Ни звука. Ни единой ниточки, связывающей его с этим миром.

Прошло время. Он моргнул и обнаружил, что по-прежнему стоит на мокром песке. Он никуда не исчезал.

Но это чувство погружения во тьму так и не отпустило. Оно было слишком осязаемым.

Все чувства схлынули, точно отлив, оставив после себя лишь глухую, въевшуюся в самые кости усталость.

Но одно он теперь знал наверняка.

Его картины — идеальное прикрытие. А еще… они могут стать безупречным оружием.

05 | Вопрос

Чарльз уволился на удивление быстро, и вид у него был такой, будто он сбросил с плеч тяжкий груз.

Даже утомительная суета с обустройством собственной мастерской была полна энергии. Он снял небольшое помещение на первом этаже с мансардой неподалеку от доков. И вот, командуя грузчиками, он случайно заметил Рафаэля, бредущего вдоль набережной.

«Эй!» — Чарльз замахал ему рукой, утирая пот со лба. — «Как раз вовремя! Иди-ка глянь на вывеску. Как тебе?»

Рафаэль медленно подошел и поднял голову.

На нем была простая черная толстовка. Капюшон надвинут на самые глаза, так что видна была лишь нижняя половина лица. Морской ветер подхватил выбившуюся из-под ткани челку.

«Что стряслось? — Чарльз опустил свернутые чертежи, и в голосе его прозвучала тревога. — На тебе лица нет».

Рафаэль отвел взгляд и мотнул головой — все в порядке.

Повисло молчание. Вокруг суетились рабочие, таская коробки, воздух был пропитан пылью и запахом свежеструганного дерева. Чарльз повернулся к нему:

«Слушай, насчет тех денег за картину…»

«Оставь себе. Тебе же нужны деньги на студию?» — рассеянно бросил Рафаэль.

Чарльза немного покоробил этот снисходительный тон, но отказываться он не стал. У него были грандиозные планы, и эти деньги были как нельзя кстати.

«Что ж, спасибо. А сам-то что думаешь делать? Рисовать продолжишь?»

«А ты? Так и будешь украшения делать?»

Чарльз захлопал глазами, а потом с улыбкой пожал плечами:

«Да кто его знает. Сейчас мне нравится дизайн, вот я им и занимаюсь. Загорюсь чем-нибудь другим — буду делать что-то другое. Знаешь, я тут недавно флористикой увлекся…»

Увидев, что парень слушает его вполуха, он вдруг сообразил, что вопрос предназначался вовсе не ему.

Чарльз задумался, подошел к куче неразобранных инструментов и достал прототип серебряной броши.

«Когда я только начинал ее делать, я не думал о том, кто на нее посмотрит и за сколько ее удастся продать. Просто увидел классный материал, и руки зачесались сотворить из него что-нибудь красивое. Наброски, ковка… Сам процесс — вот что приносило мне радость».

«Поэтому я всегда верил, что в любой вещи, которую мы создаем, остается частичка нас самих».

«Когда я увидел твою картину, я понял… — он с теплой улыбкой посмотрел на Рафаэля. — Хоть ты и рисуешь ледяную бездну, но я вижу, что внутри у тебя, парень, горит настоящий огонь».

06 | В глубины океана

Месяц спустя Рафаэль неожиданно получает огромную посылку.

В трубке звучал радостный голос Чарльза, приправленный картинно-театральными вздохами:

«Коллекцию выставили на аукцион! Ту картину… я стиснул зубы и выкупил обратно. Цена была в несколько раз выше первоначальной, обдираловка чистой воды… Но не мог же я бросить ее в таком месте!»

Он делает паузу, тон становится непринуждённым.

«Только не подумай чего, я ее на свои кровные купил. А твои деньги пустил в дело, на студию, как и договаривались».

Взгляд Рафаэля зацепился за крошечную бирку аукционного дома на обратной стороне рамы. Под ней аккуратным почерком Чарльза было выведено несколько слов.

«В глубины океана».

Сухой ветер ворвался в распахнутое окно. Он принес с собой бензиновую гарь с улицы, запах стряпни из закусочной на первом этаже и легкий запах стирального порошка от белья, сушившегося у соседей сверху.

По телефону Чарльз все еще о чем-то болтал — то ли о первом клиенте своей студии, то ли о какой-то хитрой огранке камня. В его голосе звенело неподдельное воодушевление.

А картина просто стояла. Все то же полотно, но что-то в нем неуловимо изменилось.

«…Ах, — наконец выдохнул Рафаэль в трубку. — Хорошее название».

Чарльз осекся. А потом тихонько рассмеялся, словно сбросив с души тяжкий камень.

Повесив трубку, Рафаэль замер посреди комнаты.

За окном сгущались сумерки и заморосил дождь. Капли бились о стекло, чертя кривые, мутные дорожки, сливаясь воедино и стекая вниз.

Картина была до того обыденной, что и говорить не о чем.

Он вдруг резко развернулся, вытащил из стола нетронутый скетчбук и схватил карандаш. Сев за стол, он принялся рисовать поникший цветок и потоки воды на оконном стекле.

Но уже на середине наброска он понял: все идет не так.

Мутно-зеленый цвет давил на глаза. Под грифелем он растекался кроваво-красным, вскидывая в памяти тот предсмертный, полный ужаса взгляд.

Он отшвырнул карандаш и уставился в окно.

Много лет назад, едва научившись держать кисть, Рафаэль написал свою первую картину. По правде говоря, это была просто кривая синяя клякса, не имевшая никаких очертаний.

Но наставник, учивший его живописи, лишь мягко указал на этот мазок и сказал: «Посмотри, это синий цвет, который сейчас можешь создать только ты. В нем — твои сегодняшние чувства. Когда-нибудь потом, взглянув на него, ты вспомнишь этот самый миг. А может… — он тихо рассмеялся, — может, ты вспомнишь и меня…»

Та самая синяя клякса размазалась по подбородку жреца, а его смех растворился в далеких воспоминаниях.

Ален стоял на причале и смотрел, как грузчики закидывают в багажник машины последние сумки.

Вещи Рафаэля собрали еще вчера вечером. Все те же два ящика с красками, старый чемодан и пара книг. Разве что в этот раз прибавилось несколько сувениров.

Через пятнадцать минут пароход отчалит. Они, как и всегда, отправятся в следующий город.

«Тебе еще что-нибудь нужно?» — спросил Ален. Увидев, что Рафаэль отрицательно покачал головой, он замолчал и продолжил руководить погрузкой.

«Постойте!» — раздался крик из тумана.

Рафаэль обернулся и увидел Чарльза, со всех ног несущегося к пристани.

Добежав до них, он согнулся пополам, тяжело дыша. Немного отдышавшись, он выпрямился и всунул Рафаэлю в руки свернутый лист бумаги.

«Буду с тобой честен. Я втайне отправил твою картину своему учителю. Он хороший человек. Вот его рекомендательное письмо…»

Заметив, что юноша не спешит возвращать письмо обратно, Чарльз не удержался:

«Как у тебя вообще получается писать такое?»

За годы работы дизайнером он повидал немало художников, но редко встречал в чужих работах силу, способную так вывернуть душу наизнанку.

Поняв, что ответа он не дождется, Чарльз не обиделся. Он кладёт руку Рафаэлю на плечо и сам суёт письмо ему в карман.

«Не понимаю я тебя. Молод, талантлив, а ходишь вечно мрачный как туча. В общем… не бросай рисовать. Придет день, и весь мир ляжет под твою кисть».

Сказав это, Чарльз потянулся, чтобы взъерошить ему волосы, но парень увернулся.

«Спасибо. Нам пора», — бросил Рафаэль.

Рука Чарльза так и зависла в воздухе. Он на секунду опешил, а потом расплылся в улыбке и помахал рукой: «Счастливого пути!»

По пути пароход должен был зайти в крупный порт. Оттуда они отправятся на север по суше, остановятся где-нибудь на неделю, а потом, наконец, доберутся до городка с более мягким климатом.

Там его ждет воссоединение с единственным родным человеком — Талией. С семьей все должно наладиться.

Говорят, лето там длинное и солнечное, морской бриз ласковый, а еще в городе есть отличная академия искусств.

Если он захочет, может, пойдет учиться живописи или скульптуре. Научится взрослеть, как самый обычный человеческий ребенок.

Ален поправил очки на переносице и склонился над блокнотом, аккуратно выводя строчки:

«В комнатах с видом на море нужны шторы поплотнее, иначе утреннее солнце будет будить слишком рано. До зимы нужно заготовить побольше дров для камина. Если двор позволит, надо будет высадить те цветы, которые он любил в детстве…»

Мелочи, конечно. Но он еще совсем юн. Если заполнить его жизнь вот такими пустяками, возможно, в ней останется чуть меньше места для боли.

Под напором морского ветра пароход медленно отчаливал от длинной, серой пристани.

Утренний туман рассеялся, и солнце припекало все сильнее.

Они плыли до тех пор, пока берег не скрылся из виду, а солнце не поднялось в самый зенит. Затем светило накренилось к западу, рухнуло в сумерки и, наконец, уступило место ночи.

Взошла луна, и пароход бесшумно скользил по глади моря.

Рафаэль не спал.

Он сидел перед мольбертом спиной к залитому лунным светом окну.

Угольный карандаш с тихим, ритмичным шуршанием царапал бумагу. Он рисовал медленно, с полной самоотдачей, словно во всем мире не осталось ничего, кроме этого белого листа.

Он прервался и перелистнул назад, на тот самый набросок с поникшим растением и изрезанным дождем стеклом.

Посмотрел на него. И снова перевернул страницу.

Лист был чист.

Он снова взял карандаш и продолжил рисовать.