«Поминальная молитва». Рефлексия

Фотография Иркутского драматического театра
Фотография Иркутского драматического театра

На «Поминальную молитву» мы, сговорившись, пошли толпой. Подговаривала Сашка. Она у нас отвечает за это дело. Вот и получилось, что из студентов нас на спектакле было четверо: Сашка, Я, Данка и Олька. А ещё подруга Сашки, мой молодой человек и наша преподавательница по искусствам Дарья Николаевна (все имена изменены). Сидели все в разных местах, но чувство общности и предвкушения беседы, которая за этим последует, нас не покидало. Беседы о театре, споры и поиски мы любили всей душой.

Что интересно, второй раз спектакль из нас смотрела только Сашка. (Первый раз она посмотрела его месяцем раньше.) А между тем шёл он уже 28 лет, с 1998 года! А многие из нас иркутские! Многие даже театралы. (На самом деле по большому счёту только я и Дарья Николаевна. И Дарья Николаевна, конечно, больше.) Но как-то мы все пропустили его в своё время мимо себя. За остальных сказать не возьмусь, но попробую объяснить, почему его пропустила я и почему сейчас, обнаружив его вдруг почти нечаянно, я была бесконечно рада тому, что этого не случилось со мной раньше.

«Поминальная молитва», – задумчиво протянул мой молодой человек, когда я пригласила его на спектакль, – «Это что-то по Распутину?» Смешно? Пожалуй, что нет. Такова была первая реакция, причём, – забавно, – не только его, но и моя. А всё потому что «Поминальная молитва» удивительно рифмуется с «Последним сроком» – и сочетаниями букв, и общим смыслом. «Последний срок» в драматическом театре шёл в своё время, конечно, тоже. Но потом, даже вспомнив, что к Распутину «Поминальная молитва», конечно, не имеет никакого отношения, ты думаешь… Нет, право, как ученик у доски! Серьёзный учитель, склонив к тебе голову, спрашивает строго: «О чём пьеса Горина “Поминальная Молитва”?». А ты мнёшься и отвечаешь, наконец, чувствуя себя законченным дураком: «Ну… Кто-то помер».

Фотография Иркутского драматического театра
Фотография Иркутского драматического театра

Кто-то помер, понимаете? А ты молодой, ты хочешь танцев и любви, и танцев… Ты не легкомысленный даже, просто понимаешь, что для того, чтобы смотреть о смерти, о Боге, нужен настрой особый, да и некогда оно всё, честно говоря… «Хороший, наверное, спектакль, – думаешь, – За душу, наверное, берёт, и все дела…» И не идёшь.

Я тут, конечно же, начала объяснять своему молодому человеку, что нет, мол, это Горин, это «Скрипач на крыше»… Мне так Сашка объясняла потому что: «Скрипач на крыше». «Комедия, – говорит, – С танцами». А я, любитель мюзиклов, написавший по ним бакалаврский диплом, к стыду своему, снова ничего не понимаю. «Скрипача на крыше» бродвейского я, как назло, не смотрела. Поэтому киваю с умным видом: «“Скрипач на крыше”, да, люблю Марка Шагала… А вообще, это же что-то грустное про евреев, откуда там комедия-то с танцами?» Это только потом я уже поняла, что это всё Шолом-Алейхем, классик еврейской литературы, и сборник его рассказов о Тевье-молочнике. Что американцы, делая мюзикл, связали всё это ассоциативно с картиной «Скрипач на крыше» Марка Шагала. Что Григорий Горин (или даже лучше Григорий Офштейн), классик советской сатиры, собирая из этих рассказов трагикомедию для сцены Ленкома, использовал в предисловии цитату из завещания самого Шолом-Алейхема, где тот просит своих детей читать по нему каждый год поминальную молитву… (Или один из его самых весёлых рассказов на любом понятном им языке!) И только тогда мне открылось, что примерно представляет собой этот спектакль.

В версии нашей любимой Драмы цитата была опущена. (На мой взгляд – жаль, но каким же удовольствием потом было смотреть версию Ленкома – будто утерянный маленький кусочек пазла наконец встал на своё место! Спасибо Дарье Николаевне за совет посмотреть спектакль Марка Захарова.) Однако, что-то в этом всё равно было. Название играло без объяснения. В спектакле было много моментов, которые с ним перекликались пусть оно и скрывало весь тот огромный комедийный потенциал, которым обладает «Поминальная молитва». Это было объяснение (пусть и немного затянутое) того, почему я не смотрела этот спектакль все эти десять лет. А объяснение тому, почему потрясающе было увидеть его именно сейчас… Нет, решено – этому всё-таки будет посвящён последний абзац.

Фотография Иркутского драматического театра
Фотография Иркутского драматического театра

«Поминальная молитва» в иркутской Драме оказалась карнавалом. Смешным, живым, печальным, немного кукольным. Красиво поставленные танцы, общий быстрый темп действия, в котором эти танцы были органичны, атмосфера бесконечной шутки с народным колоритом, и всё это в нарастающем напряжении, от которого в антракте я сидела, съёжившись, и думала: «Сейчас, вот-вот этот кукольный мир сломается. И будет больно. А я не хочу». Тем яснее мне, однако, было и последующее недовольство Дарьи Николаевны постановкой. Об этом мы говорили уже на нашем обсуждении. К тому моменту мы все уже посмотрели версию Ленкома (кто-то до, а кто-то, как я, принципиально после «драмовской»), и нам было с чем сравнить.

Главным аргументом нашей преподавательницы «против» было обвинение в «картонной» народности всего происходящего: «Они играют евреев, нет, даже не так, они играют в евреев!» На фоне версии Захарова, это действительно было так. Картина Ленкома была серьёзнее, и, если можно так сказать – натуралистичнее. Кроме того, «Поминальная молитва» с Леоновым – один из любимых спектаклей Дарьи Николаевны, а я очень хорошо понимала, что такое любимый серьёзный спектакль. Я попыталась взглянуть на эти две постановки её глазами и поняла, что любое уплощение образов в какой-либо моей любимой подобной вещи вызвало бы во мне первым чувством негодование. Я бы подумала, что так нельзя. Здесь присутствует и другая сторона – более острая, социальная. Я сама зачастую выступаю критиком шаблонных национальных образов, построенных на стереотипах. Считаю это мелким, несерьёзным, даже варварским каким-то… И всё же конкретно в этом случае я нашла аргументы, чтобы возразить Дарье Николаевне. (Пусть и некоторые из этих аргументов, наиболее сформулированные, наиболее продуманные, я привожу уже здесь постфактум.)

В первую очередь, за меня говорило моё собственное впечатление от спектакля. Картонным он не показался. Он показался кукольным, а это совсем другое. Тут, я думаю, стоит передать некоторые детали сюжета. Действие спектакля разворачивалось в начале XX века в деревне Анатовка на юге Российской империи, где жили русские, украинцы и евреи. Среди первых огней революции, среди еврейских погромов по всей стране, перед зрителем представала семья молочника Тевье: его жена и пять дочерей, а также их друзья и знакомые. Так вот, кукольными казались не только эти герои: не только безбашенный революционер Перчик, не только робкий до заикания портной Мотл, не только вечно босой авантюрист Менахем (все при случае готовые станцевать нарочито по-еврейски), но и декорации. В маленьких домиках зажигается свет – и наступает ночь, на маленькие крыши кладут белые полотна – и начинается зима. Маленькие домики, как поклажу, грузят на телегу, дерево отрывается от земли – и повисают над Анатовкой в безмолвном стоне голые корни… Кроме того, нужно ещё сказать о кукле вообще. Театральная кукла – это никогда не кукла. Это всегда персонаж. И если кукла, которая является человеком понарошку, может донести до зрителя серьёзные мысли, то и человек, играющий понарошку, тоже может. Тогда это приём, а не слабость образа. Как раз про приём был мой второй аргумент.

Несмотря на то, что Драма опустила предисловие, она взяла его посыл. Именно самый весёлый свой рассказ Шолом-Алейхем просил читать над его могилой: «И пусть моё имя будет ими помянуто лучше со смехом, нежели вообще не помянуто…» Вдобавок, нужно вспомнить, как Горин выстроил свою пьесу. Комедийные моменты в ней чётко чередуются с серьёзными и трагическими, и, усилив комедию, режиссёр иркутской постановки усилил и этот драматический контраст, не сделав ни одной сцены выбивающейся. Режиссёром иркутской постановки, кстати, выступил Олег Пермяков. Я запомнила это имя. Позже я нашла одно из его старых интервью для Драмы. Это 2014 год. В то время он ставил у нас «Закат» по пьесе Исаака Бабеля – тоже еврея (правда, русского), тоже мастера иронии. Теперь я привожу здесь цитату из этого интервью. Я считаю её очень важной.

«Если говорить о жанре, то мне близка трагикомедия: когда на сцене есть боль, которая выражается через некоторую комическую ситуацию. Так труднее, потому что на кладбище мы не можем себе позволить отплясывать гопака. Там есть ритуал прощания. Но остаться в этом ритуале не наигранно – очень трудно. Так же как остаться искренним на празднике: фальшивое веселье только вводит в уныние. Я за настоящие эмоции, которые идут из глубины человеческой сути».
Олег Пермяков.

Я полагаю, будь у меня все эти аргументы тогда, я бы смогла вместе с Сашкой, которая меня поддержала, убедить Дарью Николаевну изменить мнение. А, впрочем, не знаю. Слишком много во мне уважения к её любви к Захарову, и слишком хорошо я её в этом понимаю. Получается некий тупик, выход из которого, я так думаю, один, неутешительный: если вы почувствовали, что какой-то спектакль навсегда поселился в вашем сердце, хорошенько запомните его под всеми именами и постарайтесь не ходить на другие похожие. Расстроитесь. Я, например, о себе знаю, что никогда не буду смотреть ничего даже отдалённо похожего на «Норд-Ост».

Фотография Иркутского драматического театра
Фотография Иркутского драматического театра

Но вернёмся на нашу пару по искусствам. Я помню, как больно меня резануло по сердцу замечание Ольки о том, что ей понравился персонаж урядника. «Всё равно он как-то мягко…» Оля! Очнись, Оля, милая! Я сейчас поясню. Урядник в пьесе – очень простой персонаж, но несущий в себе конфликт ужасающих масштабов. Он не против евреев, не против какой-либо нации или вероисповедания, он вообще человек, можно сказать, толерантный. Но конформный. И эта конформность, конформность человека, наделённого властью, делает его инструментом вершения несправедливости. «Они вас немножко погромят и уйдут… Разобьют пару окон… Сидите тихо…» И он действительно останавливает погром, говорит «хватит». Но нельзя упускать из внимания то, что это он его и допустил. Разрешил. Легализовал. Как власть, как человек, взявший ответственность. Минимизировал ли он последствия? Возможно. Не допустил ли он при этом возмущения еврейского населения? Не допустил. Стал ли он таким образом распространителем идеи антисемитизма, которая через несколько десятков лет выльется в геноцид?.. Увы, да. И, обратите внимание, это сделал «хороший», «толерантный» человек. А сколько таких было по всему миру?

Подумайте сами. Что бы вы выбрали? Защитить чужого вам человека или точно знать, что завтра мир в вашем доме не будет потревожен? Высказаться по ситуации, в которой кто-то явно не прав, но которая не касается вас напрямую, или точно знать, что завтра у вас всё ещё будет стабильная работа и крыша над головой? Вопрос полуриторический. Люди сталкиваются с такими ситуациями постоянно. Ежедневно. В крупных масштабах и в мелких. Большинство выбирают не вступать в конфликт, и их нельзя в этом винить. Другое было бы противоестественно. Но каждый раз, выбирая закрыть на что-то глаза, выбирая допустить зло, мы выбираем быть этим урядником. Каждый из нас. В этом ужас этого образа.

Фотография Иркутского драматического театра
Фотография Иркутского драматического театра

Тем ближе мне было то, как сам Тевье и его дочери всегда выбирали сердцем. Вечно находясь между двух огней , при каждом выборе они предпочитали тот вариант, где с ними будет любовь. Цейтл выбрала любовь и бедность против богатства и нелюбви. Годл выбрала любовь и ссылку. Хава выбрала любовь против обычаев, а затем семью против возможности скрыть свои корни. Выйдя замуж за православного Фёдора, она стала Христиной, сменив веру против воли отца. Однако, когда в Анатовку пришла весть о расселении евреев, она уговорила мужа ехать за своими родными, хотя у неё теперь и была возможность скрыть своё происхождение. Также и Тевье, для которого уход дочери стал ударом, чью веру и традицию и без того бесконечно испытывали всевозможные беды и потрясения, не смог прогнать Хаву, когда она пошла за ними. В этом бесконечная сила этой семьи – поступать не только как надо, но и как чувствуешь. Как велят большинство религий мира: повинуясь любви, состраданию и милосердию.

Фотография Иркутского драматического театра
Фотография Иркутского драматического театра

Я обещала посвятить последний абзац тому, почему именно сейчас, через много лет после премьеры, мне нужно было увидеть этот спектакль. Можно было бы сказать, что это потому что мир вокруг нас стал неспокойным, но это не совсем так. Мир был неспокойным всегда. (Что делает спектакль всегда актуальным. Спектакли Драмы, особенно старые, вообще учат нас принимать жизнь, какой бы она не была, и уметь улыбаться ей, несмотря ни на что.) Причина более личная. Дело в том, что расцвет Драмы (вероятно, она переживала много расцветов, но я говорю о том, когда в него в 2014 году целым «щукинским» курсом влилась молодая кровь) пришёлся ровно на мои подростковые годы, когда я открыла для себя этот театр. Драма была молода. Я была молода чрезвычайно. Я запоминала лица. Впитывала посыл, который, из спектакля в спектакль, был именно таким, как в «Поминальной Молитве», несмотря ни на что, – светлым и жизнеутверждающим. И сейчас, увидев на этой сцене спектакль из того времени (в 2016 в спектакле как раз обновился состав, и все те люди, о которых я говорю, стали его плотью и кровью), увидев на первых ролях тех, кого сейчас я уже, возможно, вижу не так часто, но тех, кто сформировал моё представление о том, каким вообще должен был театр, я на три часа погрузилась в мои 13 лет, когда я сидела в этом зале и смотрела заворожённо на всех этих артистов (которым тогда, сложно представить, было только 20!), не отвлекаясь и ни на секунду не выпадая из этого состояния в свои будничные мысли. Это была машина времени. Яркая, невероятная, волшебная. (Ощутив это чувство, начинаешь понимать тех немного странных людей, что после спектакля бурно восхищаются артистами, которым роли явно не по возрасту. Они ещё вечно осуждают тебя за критику. Они просто помнят их двадцатилетними, и им кажется, что они ни капли не изменились. И это их право на счастье. На «Поминальной молитве» я использовала своё.)

Вот так мы и сходили в Драму. Мой любимый курс «Изящных искусств». Спасибо Сашке, Ольке и Дарье Николаевне за то, что заставили подумать. Спасибо Драме за то, какой она была, и за то, какой, надеюсь, будет.

«Почему смех? Тевье, почему смех? Тевье (утирая глаза). А что нам ещё остаётся в этой жизни, Берта? Что ещё? Играй, Йоселе…»
Григорий Горин, «Поминальная молитва»
Фотография Иркутского драматического театра
Фотография Иркутского драматического театра
30 views·1 share