Победа Кулыгина
В новой постановке Иркутского академического драматического театра им. Н.П.Охлопкова «Три сестры» (режиссёр Андрей Шляпин) играли все, но победил Фёдор Ильич Кулыгин.
Помните? Был такой в пьесе у Чехова непримечательный учитель, преподавал в гимназии, книгу какую-то написал, там у него ещё коллега – Ольга. Старшая сестра, в исполнении Анны Дружининой получилась очень убедительно, кричала не так много, как многие кроме. Крик, кстати, неприятно было слышать, он звучал часто и неестественно: действие от него не убыстрялось, а только тонуло...
Впрочем, могут ли вообще вопли безвыходно погрязшей в себе провинции быть приятны? Безысходность, наверное, и должна бередить нас (или хотя бы наши уши), чтобы зрение не притуплялось – парадоксально. На атмосферу, кстати, ещё работает беспросветная тьма, которая одновременно и фон, и кулисы, и основное наполнение сцены. Чернотой окружено всё и все, и это чувствуется. Представьте себе – настроеньице, а тут ещё и выпи без конца орут...
Кулыгин, правда, на птицу не похож. Вернее похож, но не на птицу. Зато есть другие певчие – собственно сёстры и их любимый братец Андрей. Поют они, конечно, на разный лад, но получается красиво, когда вместе... И актёры на разный лад зажигают, то есть, конечно, насколько это вообще возможно во тьме. В Андрее (Алексей Орлов II) искорка сначала незаметна. Но всё потому, что он на сцене не весь. Стоит немного подождать, и дом Прозоровых посетит другой Андрей.
Страшно? Страшно. Интересно? Интересно. Ужаса, к слову, нагоняет ещё и его жёнушка Наталья Ивановна (Ольга Гарагуля). Это потому, что и она на сцене не вся. Но по-другому.
Кулыгин при этом не страшен совершенно – он на сцене целиком, только собраться никак не может. Разлад в постановке Андрея Шаляпина кажется одним из основных лейтмотивов. Вроде и может объединиться осиротевший дом, и друзья-офицеры есть, и даже когда многие столкновения уже неизбежны, их ненадолго замораживает общее колядование, но всё равно в последний момент гармония, общий опять же порыв, об кого-нибудь спотыкается, и рассыпается праздник. Прямо как спички.
Спички? Да. Приём с гремящими коробка́ми (будь там хоть пшено) завораживает. Он, в противовес крикам, ухо ублажает, хоть и не успокаивает. Разве режет слух биение сердца? Или тихий ход часов? Нет. Вообразите теперь, что звук помогает вам и сердце, и часы эти увидеть. Снова парадокс.
В спектакле, в общем, всё не так мрачно, как я благополучно намалевал. Доброй шуткой застолье скрашивается, сестра мило сестру обнимает, находки есть радующие – помогает досмотреть до конца, хоть и затяжная получилась история. Актёры минутами молчат, темнота густеет, заколдованные реплики повторяются, Москва остаётся мечтой, военные укочёвывают к другому (вечно другому) пристанищу…
А Кулыгин смеётся.
Кулыгин? Которому жена изменила? Которого никто никогда не видел? О котором и написать толком не напишешь? Кто он вообще был? Чего это он смеялся? Зачем на него обращать внимание? Грамматике что ли научит? Кулыгин! Да какое хоть у него имя-отчество?..
Признаюсь, я не знаю. Но сыграл его очень проникновенно Иван Алексеев. На остальные вопросы могу ответить только встречным: надо ли уезжать в Москву, чтобы над собственной тьмой возвыситься?