Маги-отшельники, грусть, огонь и искренность в славянском фэнтези
По ходу повествования возьму смелость предложить конкретные советы и идеи для Вашего произведения в“славянском фэнтези”.
Все темы рассмотрим в контексте модуля “Беспросветная волшебная чащоба Жабомудра кровожада, а также неразумное огненное солнышко”, потому что это уже готовый пример, читать и знать о нём не нужно, просто не удивляйтесь отсылкам к жабам и гоблинам)
Отшельничество
Центральная фигура подземелья “Волшебная чащоба” это Жабомудр - чародей сумевший стать отшельником дважды: вначале он построил одинокое убежище в глухой чёрной чаще, а затем и вовсе сумел уйти от самого себя, к простым жабкам на край чёрного моря.
Отшельничество понятная культурная особенность. Монахи в древней и современной Руси строили свои скиты на “краю мира”, и уходили дальше от цивилизации, в глухие леса, топи, к северным морям, веря, что только первозданная природа безгреховна, упорядочена Богом, и стремиться к совершенству.
Даже в Оптиной пустыне, месте всегда наполненном паломниками, старцы селились в отдалении: лес для них - стена отделяющая скит от мира.
Можно послушать старые народные песни, о том как человек разочарованный в ответах на самые важные вопросы, бросает удобный уклад, и уходит жить отшельником, в надежде отыскать истину. Отшельник не знает где можно найти идеал, кроме разговора с Богом.
Пока молод был, горя не было,
Возрастать я стал, горе прибыло,
Куда ни пойду - в бяду попаду,
С кем держу совет - ни в ком правды нет,
Брошу здешний мир - уйду в монастырь,
Там я выстрою келью новаю,
Келью новаю, в три окошечка,
В первое погляжу, на Дунай, реку,
В другое погляжу, разыграюся,
В третее погляжу, разрыдаюся
В этом ключе “отшельничества” невероятно удобно и красиво рассмотреть привычных фэнтезийных волшебников, таких замкнутых безумцев, которые выстроили в отдалении свою башню, и не общаются с миром.
Можно использовать знаменитые образы, например Сарумана, Тома Бомбадила, Огиона Молчаливого и т.д.
Достаточно несколько штрихов, чтобы объяснить их, и сделать ближе и понятней русскоязычному человеку: например, объявить их отшельниками, ищущими трансцендентное, идущими за правдой, отринувшими общество, из-за приземлённости и несовершенства. При описании важно отказаться от поиска удовольствия и жадности, не делать таких волшебников только жестокими, и алчными до тайного знания безумцами, без мудрости и глубины, важной особенностью должна быть идея поиска идеала, понимание своего несовершенства. Хотите добавить им негативных черт, сделайте сумасбродами, самодурами, дурачливыми любителями сделать что-то запретное без умысла и смысла. А если необходимо изобразить злодея, пусть он будет узколобым, мстительным и материально жадным.
В качестве исторических референсов можно использовать различных святых и монахов, а также конечно философов, вынужденное затворничество Чаадаева, или например Бердяев, который при нужде к комфорту, вечно признавался в своей оторванности от жизни, поиска экстаза - выхода обычной жизни за свои границы, начиная с самого своего рождения.
Тоска
Огромную часть модуля занимает бесконечное и бескрайнее море грусти, возможно знакомое в северных широтах, как не закрытое чёрное окно в Вашей комнате долгой зимней ночью.
Грусть, тоска и печаль переплетаются своими смыслами между собой, иногда заставляя ломать голову переводчиков с русского языка. Мне даже кажется, что не надо пояснять их русскость, можно просто вспомнить мемы о “России для грустных” или “депрессивной русской литературе”. Грусть она вшита в поэзию Есенина, пробирая иногда до мурашек, и в светлую тоску Пушкина. Русские народные протяжные песни полны пронзительной бездонной грусти. Хороший вопрос о чём поёт Жабомудр на языке распевного кваканья.
Тут стоило бы рассказать об образе “оплакивателя”, всё море плачет вместе с Жабомудром, а само оно бескрайнее как природа. Плач русской женщины на дороге, море или реке, как плач и скорби славянских земель, так здорово подмечена Лихачёвым в Нравоучительных сочинениях Максима Грека.
Это совершенно не значит, что нет радости. Достаточно вбить в поиск стихи русских поэтов о весне.
А. Фет
Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод,
Эти ивы и березы,
Эти капли — эти слезы,
Этот пух — не лист,
Эти горы, эти долы,
Эти мошки, эти пчелы,
Этот зык и свист,
Эти зори без затменья,
Этот вздох ночной селенья,
Эта ночь без сна,
Эта мгла и жар постели,
Эта дробь и эти трели,
Это всё — весна.
1881 г.
Тот же самый Пушкин полон звенящей радости, как тройка лошадей, или как огненное маленькое солнышко, что дарует тепло в вечном мраке. Да и русская классика полнится забавным и приятным, и дело не только в сатире, например я не знаю чего-то более одухотворяющего и светлого чем Лето Господне Шмелёва.
Тоска в фольклоре, зачастую соседствует с весельем, народная песня о лихих разбойниках разгульна и весела, но минорна по тону, не обличает преступления, ввергает в ужас, и полна юмора.
Собрание Киршея Данилова Усы, удалы молодцы : № 65
...
А и ка(дь) большу, в чем пива варят,
Замешали молодцы оне теплушечку,
А нашли в молоке лягушечку.
Атаман говорит: «Ах вы, добрые молодцы,
Вы не брезгуйте:
А и по-нашему, по-русски, холоденушка!».
Оне по кусу хватили, только голод заманили,
По другому хватили, приоправилися,
Как по третьему хватили, ему кланелися:
«А спасиба те, крестьянин, на хлебе-на соли
….
Приносил крестьянин да бряк на стол:
«Вот вам, Усам, по пятидесят рублев,
А большому-та Усищу полтараста рублев!».
Вставали Усы, они крестьянину кланеются:
«Да спасибо те, крестьянин, на хлебе-на соли.
И на овсяном толокне, на кислом молоке!
Напоил нас, накормил, животом наделил.
Ах, мы двор твой знаем и опять зайдем,
И тебя убьем, и твоих дочерей уведем,
А дурака твоего в есаулы возьмем».
Но всё же грусть, тоску и печаль, иногда стоит использовать, иногда их стоит вплетать в Ваши произведения с русской душой, но не делать их беспросветными, и не в коем случае бессмысленными: лисица умирая от дроби охотника полна жизни и любви, Жабомудр танцуя ритуальные танцы на краю моря грусти, полон красоты и внутренней обращённости к высшему, словно одна натянутая струна.
Объедините грусть с радостью, сделайте её глубокой: чтобы пережить смерть, уход в армию, расставание в отчим домом, русские крестьяне имели обязательное время грустных песен для раздирающей тоски, всепоглощающего отчаяния, плача, и резко выходили из него обратно в жизнь, в работу, в песни радости, они проживали в песнях свою грусть и радость. Соседствуйте казалось бы такие далёкие эмоции, это будет выглядеть правдиво, честно и полезно.
Грусть красивая, смешная и пронзительная, светлая и бескрайняя, сложная и простая, но не главная героиня.
С. Есенин
Лисица
На раздробленной ноге приковыляла,
У норы свернулася в кольцо.
Тонкой прошвой кровь отмежевала
На снегу дремучее лицо.
Ей все бластился в колючем дыме выстрел,
Колыхалася в глазах лесная топь.
Из кустов косматый ветер взбыстрил
И рассыпал звонистую дробь.
Как желна, над нею мгла металась,
Мокрый вечер липок был и ал.
Голова тревожно подымалась,
И язык на ране застывал.
Желтый хвост упал в метель пожаром,
На губах — как прелая морковь…
Пахло инеем и глиняным угаром,
А в ощур сочилась тихо кровь.
1916 г.
Огонь
Огонь всегда был важной частью культуры. Конечно проще всего вспомнить мифологию. Купальский костёр на Ивана Купалу очищает от болезней и нечистого и даже не уходит корнями в прошлое, а буквально являёется живой мифологией, и вместе с ним бесчётное множество ритуалов очищающего пламени. Один из немногих поддающихся исследованию славянских божеств Сварог или Сварожич, вероятно был божеством теплоты огня, нёс жизнь, грел своими лучиками дом.
С христианством огонь не исчез, конечно дожили до нас и приметы и праздники, но огонь в христианстве неоспоримо важен, как например лампада, или огонь ада, но куда ярче огонь символизирует веру. Ильин пишет об “огнилище” в душе, религиозном огне, освещающим и направляющим, из пылающего лона души исходят «искры» и «лучи», пронизывая душу, так, что она становится средоточием жизни и духа в человеке. Горящий дух переживается как абсолютно реальное, по сравнению с которым все остальное кажется второстепенным.
В модуле огонь это горящая идея в колеснице гоблинов, равен ли он пылающему огню искренности? Гоблины самоотверженно сгорающие в его пламени, как в единственном, что имеет правду, тот ли это огонь? Искренни ли они? А гоблины хладной земли, пылает ли их душа искренним холодным огнём?
Огонь универсальный символ. Можно сделать его огнем тёплым дарующим жизнь, огнём сжигающим всё бренное, адским огнём революции, синим пламенем рая, исцеляющим обрядовым всполохом, пылающей купиной веры.
Искренность
Гоблины в “Чащобе” отражают ещё одно важное понятие - дурачество, а ещё юродство. Эти маленькие безумцы противостоят бесчётным притворщикам чащи. Искренность как понятия, как явление, в русской культуре занимает особое место. А лукавство и ложь понимается как противоставление искренности, так например об этом рассказывает в интервью и пишет в “письмах” Д.Лихачев, а само слово “лукавый” уходит в своём старославянском определении и переводе Библии прямиком к кривости, злу и дьяволу.
Ильин пишет о религиозной искренности, как о самом главном для человека, полагая искренность как цельность, как полную центровку на душевной идее религиозности, и из этой искренности он выводит твёрдость и всю способность человека жить в сложном мире, религиозная искренность как отличие существователя от живущего, существования от бытия.
Когда может быть обман во благо? Сам Ильин различает искренность, как внутреннюю непротиворечивость, и другое - «открытость», как простое нежелание говорить о себе.
Можно подумать, кто из Вашего произведения не искренен, а кто просто замкнут и не хочет говорить о себе? Лукавое ли дерево-колдун в “Чащобе”, когда притворяется больным котом, и просит о солнечном тепле? Творит ли зло Жабомудр, когда не показывает пришлым людям свои истинный облик? А может лишняя откровенность станет предательством его религиозности? Мне кажется, это такие хорошие вопросы для русского фэнтези, которые не ставятся прямо, а вкладываются в поведение мира как бы само собой, как его обычные законы.
Вопрос внутреннего “огня”, искренности перед собой и высшими силами, и обмана перед другими, хорошие, красивые вещи для фантастического материала.
В этом плане интересно, что главное средство спасения злодея от внутреннего всепожирающего стыда, это прилюдное признание в своих грехах и обманах, публичное раскаяние перед людьми и высшими силами, «возвращение к искренности», средство вновь перестать быть притворщиком и обманщиком. Что происходит дальше с раскаявшимся прилюдно злодеем, убьют ли его, отправят в изгнание или простят, уже как будто и не так важно, он теперь внутренне спокоен, он раскаялся, его душа спокойна. Это подмечает Горичева и показывает на примере Достоевского с преступлением и наказанием и Толстого с Власти тьмы, могу добавить царскую невесту Римского-Корсакова где происходит целая череда прилюдных покаяний, а из современных произведений «Финист - ясный сокол» Рубанова.