«Я в незу»

Эту историю мне рассказал таксист, и я узнала ее героя – нашего подопечного из психоневрологического интерната, куда несколько лет хожу в качестве волонтёра. О чём она? О том, что человеку важны его корни. О разочаровании. О том, что решение проблемы начинается с её признания – чтобы в доме порядок навести, надо увидеть непорядок. Все имена изменены для сохранения приватности. На момент, когда произошла история, которую хочу рассказать, её главному герою Павлу было 26 лет.

– На коляске. С большой головой. И улыбка добрая, как у ребёнка, – описывает своего недавнего клиента разговорчивый водитель.

– Он. Других с гидроцефалией и на коляске у нас нет.

Паша. Всегда молчаливый, задумчивый парень никогда не делился своей семейной историей. Навещать его не приходили. Был только один эпизод, заставивший меня задуматься о связи этого проживающего с внешним миром – письмо сестре. На уроке русского языка в недавно открывшейся при интернате начальной школе для взрослых учитель дала задание – сделать открытку и подписать. Семь из восьми учеников выбрали адресат за пределами учреждения. Павел тоже.

– Как он решился поехать за триста километров один, без сопровождающих, в неизвестность?

– Голос крови, – отозвался таксист с восточным акцентом.

С 11 лет Паша жил за стенами детского, а потом взрослого интерната. С трудом читающий инвалид разобрался в расписании поездов? Спустился на коляске в метро? Вспомнил дорогу домой?

Таксист, который, как оказалось потом, сам приёмный папа, понял мои вопросы. Ответ был в истории пассажира, и он рассказал её мне пашиными короткими, односложными предложениями.

– Мама пьяная заперлась в ванной. А я, говорит, один на кухне сидел, ноги-то не ходят: куда уйдёшь? Страшно было, больно, много чужих людей пришло. Милиционер с соседом вынесли меня на плечах и в детский дом на машине отвезли. Собачка Жужа все лаяла, но её взять не разрешили. Больше я дома не был. Писал – не отвечали. Сестру в Вконтакте нашёл, она о смерти матери сообщила, тогда я и поехал..

…Уже сам запах родных мест был особенным, так пахло пашкино детство. Весенний свежий воздух обещал неведомую радость, оставленную здесь когда-то. И парень спешил ей на встречу. Когда он с пригревающего солнца свернул во двор, показалось, что тот обнял его прохладой. Даже тени от деревьев ему были знакомы. Это его дом, а там на втором этаже, в квартире 24 на кухне хлебница с нарисованным яблоками, стол в облупившейся краске, Жужа и он, маленький и любимый. Сердце забилось. Сколько раз в интернате мальчик вспоминал обои с ромбиками, пепельницу, мамины рабочие руки и это ласковое «Павлик»! Как же подняться на этаж? Павел достал телефон и написал сестре в Вк: «Я в незу. Паша», а потом стал ждать.

Оля не отвечала. Долго, до сумерек. В подъезд заходили незнакомые Паше люди. Жили они здесь раньше или нет, он не знал: из квартиры мальчика выносили редко. Один раз мама посадила сына на скамеечку подышать воздухом и ушла. Вернулась утром. Тогда соседка снизу Александра Ивановна укрыла Павлушу шинелью покойного мужа. Сейчас он узнал тётю Лександру в старушке, ковыляющей к подъезду.

– Здравствуйте!

– Пашенька?

– Я!

Узнав Пашу, Александра Ивановна почему-то заплакала.

– Ты домой что ль?

– Ага. Только как попасть, не знаю. Оля же здесь живёт?

– Здесь. За матерью за твоей пошла. Спилась совсем.

– Позовёте?

– Попробую.

Вышла нетвёрдо стоящая на ногах женщина. Тонкие ножки, округлившийся живот алкоголички, какая-то муть и тяжесть в глазах. Павел сразу почувствовал опасность: так выглядела мама, когда была не в себе от выпитого, могла ударить, ущипнуть больно, до синяков.

Слишком уж долго Паша ждал этого момента, слишком часто представлял, как скажет: «Привет, Оля!» – правда, совсем другой Оле. Всё же он поздоровался: «Привет, сестра!» И услышал хрип измученной алкоголем женщины: «Чего припёрся, урод? За хатой?». После того, как Павел написал Ольге в Вк, собутыльники стали науськивать её: мол, приедет братец и оттяпает у неё пол квартиры. Вот женщина и вышла на защиту имущества.

– Оля, я к тебе в гости.

– Не надо нам гостей, не ждём!

Он достал купленный для Ля-ли (так младшую называли дома) торт. Та в детстве очень любила сладкое. Протянул ей, Оля взяла и ушла. А молодой человек, как в детстве, ночевал у подъезда в инвалидной коляске, укрытый шинелью мужа тёти Лександры. Ей он подарил сердце из глины, то, что сделал в мастерской интерната для сестры…

– Ехал он у меня в машине и всё говорил: «Нет у меня дома, а в душе-то он у меня всё равно есть, и там непорядок», – качает головой таксист. Я ему свою куртку отдал, а то он в одной клетчатой рубашке. Не одевают их там, что ли?

Одевают. Куртку таксиста Паша на помойку снёс на следующий день. Это его обычный порядок: принять, поблагодарить благотворителя, погреться от человеческого внимания и за ненадобностью выбросить вещь. Спросишь, его: «Паш, в рубашке-то не холодно?» Он скажет: «Не холодно», а так-то видно, что холодно, внизу всегда холодно, пока шинель не накинут.

Анастасия Панкина