Круговая порука или независимость судей? Почему система не признаёт собственных ошибок?

Знаете, иногда в жизни происходит какое-то событие, после которого всё остальное словно начинает складываться в одну картину. Появляются новости, возникают новые обстоятельства, и ты невольно начинаешь замечать закономерности, на которые раньше, возможно, не обращал особого внимания.

Вот и сейчас произошло нечто подобное. Уже несколько дней в юридическом сообществе обсуждается новость о том, что Верховный Суд Российской Федерации признал законным решение Высшей квалификационной коллегии судей о согласии на возбуждение уголовного дела в отношении судьи Кызылского городского суда Республики Тыва Азияны Монгуш.

Судью подозревают в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 305 УК РФ, — вынесении заведомо неправосудного судебного акта. По версии следствия, судья вынесла постановление о заключении подсудимой под стражу без проведения судебного заседания, оформила его задним числом и указала участников процесса, которые фактически в заседании не присутствовали. Впоследствии постановление было отменено вышестоящим судом ввиду грубых процессуальных нарушений. Разумеется, виновность судьи ещё предстоит установить в предусмотренном законом порядке. Но сама эта история заставила меня задуматься над вопросами, которые уже давно не дают мне покоя.

Если законодатель предусмотрел уголовную ответственность за вынесение заведомо неправосудного судебного акта, почему мы продолжаем сталкиваться с решениями, законность и обоснованность которых вызывают серьёзнейшие сомнения? И самое интересное: не становится ли сама возможность привлечения судьи к уголовной ответственности дополнительным негласным стимулом для вышестоящих судов защищать решения нижестоящих коллег?

Поясню свою мысль. Я прекрасно понимаю, что судья тоже человек и, как любой человек, может ошибаться. Законодательство сложно, судебная практика меняется, а обстоятельства некоторых дел действительно допускают различные правовые оценки. Именно для исправления таких ошибок существуют апелляционная, кассационная и надзорная инстанции. Но давайте разграничим две совершенно разные ситуации. Первая — когда судья добросовестно исследовал доказательства, выслушал стороны, изучил законодательство, однако пришёл к ошибочному выводу. Вторая — когда судья игнорирует прямые требования закона, не даёт оценки существенным доказательствам, оставляет без внимания очевидные противоречия, а свои выводы строит на обстоятельствах, которые надлежащим образом не установлены.

В первом случае мы действительно можем говорить о судебной ошибке. А во втором? Неужели любое, даже самое очевидное нарушение закона можно бесконечно оправдывать словами о независимости судьи и его внутреннем убеждении? Причём я сейчас вовсе не предлагаю привлекать судей к уголовной ответственности за каждое отменённое решение. Для применения статьи 305 УК РФ необходимо установить именно заведомость вынесения неправосудного судебного акта, а не просто неправильное применение закона.

Меня беспокоит другое. Почему в нашей системе так трудно поставить вопрос не об уголовной виновности судьи, а о его элементарной профессиональной компетентности?

С этим вопросом мне приходилось сталкиваться на практике. Представьте ситуацию. Вы участвуете в судебном процессе и наблюдаете, как судья допускает нарушения, которые, по вашему мнению, свидетельствуют не просто об ошибке, а о недостаточном знании законодательства. Вы обращаетесь в квалификационную коллегию судей. И обратите внимание: не просите отменить решение, не требуете пересмотреть доказательства, не предлагаете квалификационной коллегии подменить собой апелляционный суд. Вы ставите совершенно иной вопрос. А соответствует ли профессиональная подготовка этого судьи требованиям занимаемой должности? Может быть, необходимо проверить уровень его правовых знаний? Обратить внимание на качество работы? Организовать дополнительное обучение или повышение квалификации? Ведь речь идёт не о формальном недостатке в работе государственного служащего. Речь идёт о человеке, которому государство доверило полномочия принимать решения, непосредственно влияющие на чужие судьбы.

Но что мы нередко получаем в ответ? По существу, стандартную формулировку: квалификационная коллегия судей не вправе оценивать законность и обоснованность судебных актов. Для этого существует установленный процессуальный порядок их обжалования.

И всё! Иногда складывается впечатление, что вся система дисциплинарного контроля сводится к проверке того, соблюдал ли судья внешние правила поведения. Не оскорблял участников процесса? Не употреблял нецензурных выражений? Не нарушал очевидным образом нормы судейской этики? Значит, вроде бы всё нормально. А то, что человек, возможно, не знает норм права, которые обязан ежедневно применять, — это уже вопрос не к квалификационной коллегии, а к вышестоящему суду.

Получается удивительная ситуация: поведение судьи оценивать можно, а последствия его профессиональной несостоятельности для граждан — будто бы некому. Между тем статья 20.2 Закона РФ «О статусе судей в Российской Федерации» прямо определяет квалификационную аттестацию как оценку профессиональных знаний судьи, его умения применять их при осуществлении правосудия и результатов судебной деятельности. То есть механизмы оценки профессиональной компетентности законодательством предусмотрены. Но насколько эффективно они работают, когда серьёзные вопросы к квалификации судьи возникают непосредственно у участников судебного разбирательства? Вот об этом почему-то говорят значительно реже.

А теперь самое интересное. Допустим, квалификационная коллегия судей отвечает гражданину, что исправление судебных ошибок — исключительная компетенция вышестоящих судебных инстанций. Хорошо. Гражданин обращается с апелляционной жалобой. Однако в вышестоящем суде работают такие же судьи, являющиеся частью той же судебной системы. И здесь у меня возникает весьма неприятный вопрос. Если признать, что нижестоящий суд допустил грубейшие нарушения закона, не повлечёт ли это необходимости поставить вопрос не только об отмене судебного акта, но и о профессиональной пригодности судьи, который его вынес? А если нарушения окажутся не случайными, а умышленными?Тогда теоретически возникает уже вопрос об уголовной ответственности. Конечно, сама по себе отмена судебного решения не означает совершения преступления. Более того, для статьи 305 УК РФ необходимо доказать прямой умысел на вынесение неправосудного акта. Но ведь вопрос даже не в автоматическом наступлении ответственности. Не возникает ли внутри судебной системы психологического и корпоративного стремления избегать решений, которые способны поставить под сомнение профессионализм собственных коллег?

Я не утверждаю, что каждый судья апелляционной или кассационной инстанции руководствуется такими соображениями. Но разве сама возможность существования подобного механизма не заслуживает обсуждения? И тогда получается весьма любопытная конструкция. Квалификационная коллегия предлагает обращаться в вышестоящий суд. Вышестоящий суд не всегда исправляет нарушения, которые представляются заявителю очевидными. Судебный акт сохраняет законную силу. А квалификационная коллегия, в свою очередь, ссылается на отсутствие установленной вышестоящим судом незаконности судебного акта. Круг замкнулся. И самое страшное, что в центре этого круга находится не судья и не квалификационная коллегия, а обычный человек, чьи права могли быть нарушены.

Есть и ещё один вопрос, который, на мой взгляд, нельзя оставлять без внимания. Судебная статистика. Мы постоянно слышим об эффективности работы судебной системы, количестве рассмотренных дел, стабильности судебных решений. Но давайте задумаемся: что именно показывает низкий процент отменённых судебных актов? Высокое качество правосудия? Или в отдельных случаях нежелание признавать допущенные нарушения?

Разумеется, сама по себе статистика не позволяет сделать вывод о существовании круговой поруки. Для этого необходимы конкретные доказательства. Однако возникает закономерный вопрос: если успешность работы судов оценивается в том числе через стабильность судебных актов, не может ли это создавать конфликт между необходимостью исправить ошибку и стремлением сохранить благоприятные показатели? Ведь отмена судебного решения — это не просто изменение результата рассмотрения дела. Это ещё и возможный показатель того, что судья первой инстанции неправильно применил закон, неверно установил обстоятельства или допустил процессуальные нарушения.

А если таких отмен много, то вопросы неизбежно возникают уже к качеству работы всего суда. Затем — к организации судебной деятельности, профессиональной подготовке судей и эффективности существующих механизмов контроля. И вот тут мы подходим к особенно неудобной теме.

Судьи ведь проходят установленную законом процедуру отбора, сдают квалификационный экзамен, получают соответствующие рекомендации, назначаются на должности, а затем проходят квалификационную аттестацию. Получается, если судья систематически демонстрирует низкую профессиональную подготовку, то вопрос должен возникать не только к нему. А кто оценивал его квалификацию? Кто рекомендовал его к назначению? Кто впоследствии подтверждал уровень его профессиональных знаний?

Ведь признание профессиональной несостоятельности одного судьи неизбежно ставит вопросы и к работе тех механизмов, которые должны были обеспечить его соответствие занимаемой должности. Вот так индивидуальная проблема потенциально превращается в проблему всей системы.

Я хочу отдельно подчеркнуть один принципиальный момент. Независимость судебной власти — важнейшая гарантия справедливого правосудия. Судья не должен бояться принять непопулярное решение, если оно соответствует закону. Он не должен зависеть от мнения чиновников, следователей, прокуроров, председателей судов или недовольных участников процесса. Но разве независимость предполагает отсутствие реальной ответственности за недобросовестное исполнение профессиональных обязанностей? Почему врач, допустивший грубую профессиональную ошибку, может столкнуться с проверкой своей квалификации?Почему к профессиональной пригодности иных специалистов могут возникать вопросы после серьёзных нарушений? А в отношении судьи разговор о качестве его профессиональных знаний нередко упирается в ссылку на особый статус и независимость?

При этом закон действительно запрещает привлекать судью к дисциплинарной ответственности лишь за сам факт судебной ошибки. И это разумная гарантия от давления на правосудие. Но судебная ошибка, систематическое пренебрежение процессуальными обязанностями и заведомо неправосудный судебный акт — совершенно разные явления. И если мы не научимся их разграничивать, то рискуем получить систему, в которой любая профессиональная несостоятельность будет объясняться судебной ошибкой, а любая попытка поставить вопрос об ответственности — восприниматься как посягательство на независимость правосудия.

Совсем недавно мне пришлось участвовать в уголовном деле, по итогам которого я вновь задумался над всеми этими вопросами. Я не собираюсь здесь подробно пересказывать обстоятельства дела. Скажу лишь, что, по моему убеждению, существенные доводы защиты остались без должной оценки, противоречия в доказательствах не были устранены, а результатом стал обвинительный приговор.

Я прекрасно понимаю, что мои доводы как защитника ещё должны получить проверку в установленном процессуальном порядке. Но невозможно оставаться равнодушным, когда видишь, насколько сильно судебное решение способно изменить жизнь человека.

Для судьи это одно из многих дел, находящихся в производстве. Для подсудимого — возможно, самое важное событие в жизни. За судебным актом стоят реальные люди, их семьи, имущество, свобода, репутация и будущее. И даже если спустя месяцы или годы вышестоящий суд исправит ошибку, кто вернёт человеку потраченное время, здоровье и переживания? Кто возместит ему годы жизни, проведённые в состоянии неопределённости, или последствия несправедливого обвинения?

Да, законодательство предусматривает определённые механизмы восстановления нарушенных прав и компенсации вреда. Но никакая компенсация не способна полностью вернуть человеку то, что было утрачено из-за несправедливого судебного решения. И именно поэтому требования к профессионализму судьи должны быть исключительно высокими.

История с судьёй из Тувы, на мой взгляд, поднимает гораздо более широкий вопрос, чем уголовная ответственность одного конкретного человека. Она заставляет задуматься об эффективности всей системы судебного контроля. Почему вопросы профессиональной квалификации судей столь сложно поставить вне процедуры обжалования конкретного решения? Почему дисциплинарная ответственность, предусмотренная законом, далеко не всегда воспринимается гражданами как реально действующий механизм защиты? Почему систематические и очевидные нарушения не всегда становятся поводом для содержательной проверки работы судьи? И наконец, достаточно ли в самой судебной системе гарантий того, что корпоративные интересы никогда не окажутся важнее необходимости исправления судебной ошибки?

Я не сторонник того, чтобы судей привлекали к ответственности за каждое неправильное решение. Напротив, я убеждён, что судья должен быть защищён от любого необоснованного давления. Но не менее твёрдо я убеждён и в другом: независимость судьи должна защищать его право принимать законные и справедливые решения, а не превращаться в средство защиты от последствий профессиональной некомпетентности или недобросовестности. В противном случае возникает та самая замкнутая система, в которой каждый следующий уровень формально контролирует предыдущий, но ни один не обеспечивает полноценной ответственности за качество правосудия. И тогда все оказываются заинтересованы не столько в поиске и устранении ошибок, сколько в сохранении видимости безупречной работы. Квалификационная коллегия не вмешивается, поскольку это вопрос судебного обжалования. Вышестоящий суд оставляет решение без изменения. Статистика демонстрирует стабильность судебных актов. Профессиональная квалификация судьи формально остаётся вне сомнений. А человек, чьи права нарушены, остаётся один на один с системой. И вот здесь возникает главный вопрос. Если каждый механизм контроля существует, но ни один из них не позволяет добиться реальной оценки профессиональной несостоятельности судьи, то кого в действительности защищает такая система — гражданина или саму себя?

Мне кажется, именно с ответа на этот вопрос и должен начинаться серьёзный разговор о качестве российского правосудия. Потому что авторитет судебной власти определяется не количеством оставленных без изменения решений и не красивыми статистическими отчётами. Авторитет судебной власти определяется прежде всего способностью признавать собственные ошибки, исправлять их и не допускать повторения. И если судебная система не научится открыто признавать проблемы внутри себя, рано или поздно она рискует утратить самое главное, без чего правосудие немыслимо, — доверие людей. А без доверия общества даже самое формально безупречное судебное решение перестаёт восприниматься как торжество справедливости.