ИСТОРИЯ ГРУППЫ "СЦЕНА". Акт первый.

Хроника «Bravis». На сцене появляется Под.

Моё знакомство с лидером группы «Сцена» Сергеем Подьяковым (+) случилось, наверное, весной 1979 года, если моя полузаржавевшая, изъеденная прогрессирующей амнезией, память мне конечно не изменяет. А ежели всё же она мне изменяет, что, в общем-то, нисколечко не исключено, и я бы даже сказал, что это вполне вероятно, ведь никто из нас, прошедших через все эти сумасшедшие годы нашей бесшабашной молодости, полной безумных «фри-джазовых» экспериментов, синкопированных ночных полётов «между временем и пространством» и прочих не совсем невинных «свинговых» шалостей, от подобной печальной, но достаточно распространённой, жизненной ситуации абсолютно не застрахован. Ну, вы и сами знаете почему, что я буду вам рассказывать. Так вот, ежели моя память мне всё-таки изменяет, то хотел бы я знать - с кем же она мне изменяет? Вот ведь в чём вопрос. Кто же этот редкостно нехороший персонаж, и как бы мне его вычислить? И стоит ли мне разобраться с этим подлым негодяем по-нашему, по-пацифистки, или может быть будет правильнее поступить с ним более гуманно? Но я, кажется, отвлекся, об этом я в другой раз как-нибудь поразмышляю.

А пока вернёмся к весне образца 1979 года. Надо сказать, что к этому времени мы уже пару лет очень тесно общались с Костей Лапшиным, будущим саксофонистом «Сцены» и были с ним, что называется друзья-единомышленники. Как-то так у нас это всё само собой получилось, хотя и достаточно случайно, наверное. Впрочем, в этом мире случайностей нет, ведь во всём, что кажется вроде бы совершенно случайным с первого взгляда, на самом деле присутствует изрядная доля закономерности. Жизнь довольно часто подкидывает мне всё новые и новые подтверждения этой гипотезы. Мы были тогда весёлыми пессимистами, неунывающими маразматиками, мы были одинокими фрондёрами посреди огромного, враждебного мира. Мы гордо прятали свои большие фиги в самых дальних потайных карманах, и смело, двигались навстречу нашей общей неуёмной жажде «общения вполголоса» и часами, позабыв о всякой конспирации, самозабвенно беседовали на различные волнующие нас темы, шатаясь до поздней ночи по местному «Бродвею». Так тогда, мне помнится, мы называли набережную им. Леннона. И, конечно же, тайно вынашивали коварные планы немедленного глобального переустройства мира в целом и архангельского «примороженного» социума в частности с помощью Великой Перманентной Рок-революции. А как же иначе, ведь когда тебе 18, то обязательно чувствуешь себя героем-подпольщиком, мужественным партизаном «андерграунда», бесстрашным бойцом Сопротивления, заброшенным с ответственным диверсионным заданием, тёмной ночью с парашютом, в самый глубокий вражеский тыл. Или хотя бы просто местным Че Геварой от рок-н-ролла. Всё было в лучших традициях нонконформизма - «здесь и сейчас». И никаких компромиссов. А что? Просто время было такое. Замечательное.

И, конечно же, мы мечтали создать свою рок-группу и играть самую лучшую на свете музыку, под названием «упаднический рок», при первых звуках, которого все конченые мерзавцы и подлецы, все негодяи, партократы и идиоты, все те, кто мешает нам жить, сразу бы сошли с ума и, упав без сознания на землю, тут же умерли в диких конвульсиях, избавив весь наш мир от своего никчёмного существования. А все те, в ком ещё душа окончательно не умерла, воспрянули бы от долгого полулетаргического сна, задумались бы о смысле своего существования и, отбросив все былые заблуждения и навязанные извне догмы и стереотипы, приняли бы рок-н-ролл в свое доброе, открытое сердце. И отказавшись от комфортабельной оцепенелости и от всех своих прошлых, бессмысленных и бесполезных привычек и раздав, отныне не нужные уже больше, многочисленные костюмы и галстуки первым встречным нищим бомжам, отправились бы в путь, неся обездоленным и несчастным людям свет и музыку своего сердца и, проповедуя им, великое волосатое учение о земле обетованной под названием «Калифорния», путь к которой не близок и порой чрезвычайно опасен. Ведь надо пройти через огонь, воду и медные трубы и стоптать не одну сотню железных шузов и проехать стопом, от начала и до последнего километра, по самой длиной и самой ужасной на свете тридесятой трассе. И вот там за тридевять земель, на высокой-высокой чёрной горе растёт огромный дуб и на нём, на тяжёлых цепях висит серебряный небесный байк. На байке – большой-пребольшой сундук. И тридцать три секретных замка на том сундуке. Если сумеешь открыть его, то из него выскочит серый волк - зубами щёлк. В том волке – фиолетовая утка, а в ней - оранжевый заяц. В зайце - маленький зелёный лягушонок. В левом кармане у него - хрустальное яйцо, а в правом граната «Ф-1». Если ты сумеешь догнать его, то сложи пальцы «викторией» и скажи ему: «Мир тебе Братец-кролик!». И тогда ты получишь от него в подарок содержимое левого кармана, а не правого. Возьми хрустальное яйцо и разбей его. Это будет очень трудно, но если ты достигнешь своей цели, то найдешь внутри него золотой ключик. Ключик вставь в замок зажигания небесного байка и поверни три раза против часовой стрелки. И быстрокрылый серебряный конь домчит тебя быстрее молнии по облакам до самой прекрасной страны на свете, где ты обретёшь бесконечную радость и долгожданную свободу, и воскликнешь от полноты сердца: «Здравствуй обетованная земля Калифорния, вот и я! Ну, наконец-то я - Дома!» Вот тут и сказке конец. А кто врубился – молодец.

Вот о чём мы думали и мечтали тогда, впрочем, может быть я всё это уже позже выдумал. Но так ли это или нет, вы уж сами догадывайтесь, чай не маленькие. А подсказок не ждите.

Надо сказать, что мы не только мечтали с Константином создать группу, но мы её и создали. Правда, у нас не было ни аппаратуры, ни инструментов. Хотя нет, у Кости была акустическая гитара болгарской фирмы «Орфей», а у меня дома - пара пионерских барабанов. А больше не было ничего, кроме огромного всеобъемлющего и всепоглощающего желания изменить этот ужасный и столь несовершенный мир рок-н-роллом. Так что группа наша поначалу, а вернее сказать наш рок-дуэт, носил скорее виртуальный характер, но нас это нисколько не смущало. Роли мы уже распределили без лишних разногласий, и это было уже хорошо. Этого было уже достаточно для начала. Договорились так: я пишу тексты и играю на барабанах, Костя поёт и играет на басу. На самом деле мы просто встречались и подолгу обсуждали, что мы будем играть в будущем, и какая это будет необычная музыка, и что мы будем первыми в Архангельске, и что до нас никто не играл в подобном направлении, и как это всё будет прекрасно, удивительно и здорово. Конечно же, к тому времени в городе уже существовала такая замечательная группа как «Ключи», и мы об этом знали, и нам она, безусловно, очень нравилась. Особенно их композиция «Памяти друга»: «О, мой друг, что за жизнь/ Кто придумал расставания?» Видите, до сих пор помню. Но нам хотелось играть что-то более мрачное, что-то глубинно-подсознательное, что-то более блюзовое. Что-то - на границе между жизнью и смертью. И поэтому, хотя мы и любили «Ключи», но всё же не принимали их в расчёт. О других же коллективах мы ничего не знали, у нас попросту не было совершенно никакой информации в то время. Неформальная тусовка «Под танком» – это ещё только в будущем, а пока никто из участников первого архангельского рок-фестиваля 1982 года ничего друг о друге не знает. Мы очень хотели стать первой настоящей рок-группой в городе моряков, речников и полярников, мы хотели быть пионерами-первопроходцами северного рок-н-ролла, открывателями и изобретателями новых музыкальных веяний и тенденций. Теперь вспоминая всё это, я думаю, какими же мы были тогда наивными. И какими неимоверно счастливыми. И я внутренне очень-очень доброжелательно улыбаюсь, когда оглядываюсь назад и вспоминаю нашу беспечную молодость, полную энтузиазма, надежд и предвкушения удивительной радости новой эры светлых времён. Это почти как в песне Чижа «Ты бы в этом городе первым…». Есть в этом нечто, моментально узнаваемое и неуловимо общее, как по внутренней атмосфере, так и по тогдашнему настроению.

И мы до бесконечности много говорили о Джими Хендриксе и «Лед Зеппелин», о Джэнис Джоплин и «Дорз». О рок-н-ролле, джазе и психоделике, и, конечно же, о Великом и Могучем, Его Величестве Блюзе, который, безусловно, уже тогда занимал весьма значительное место в нашей, ещё только нарождающейся музыкальной концепции. Несомненно, первым и очень мощным творческим импульсом, как для меня, так и для Кости послужила музыка «Машины Времени» песни, которой мы слушали тогда с нескрываемым восторгом, а Андрей Макаревич был причислен нами к разряду живых небожителей, изредка спускающихся, подобно Кецалькоатлю на нашу бренную землю из своей заоблачной, поднебесной обители, расположенной на самой вершине отечественного рок-Олимпа. Плёнки с записями «Машины» в то время практически не снимались с подкассетников наших магнитофонов. «Солнечный остров», «Флаг над замком», «Чёрно-белый цвет» и в «Круге чистой воды» стояли для нас в одном ряду с «Let It Be», «Michelle», «Yesterday» и «Lady Jane». «Аквариум» появится на нашем горизонте чуть позже и станет вторым глобальным творческим потрясением, но об этом еще будет сказано.

В этот период я выдал целую серию стихотворений, большинство из которых было весьма неудачным, весьма посредственным подражанием Макаревичу. Впрочем, Костя был от них в восторге и написал на эти тексты, на своём верном «Орфее» несколько, тихих и очень даже не плохих, на мой взгляд, по мелодике песен. Мы почувствовали себя окрылёнными, и наше будущее стало казаться нам настолько ослепительно лучезарным, что мы тут же пустились в отчаянные поиски, столь недостающего нам для полноты творческого счастья, гитариста. Правда, я склонялся к мысли, что нам не стоит с этим особенно торопиться и включать в коллектив первого попавшегося человека, и что наша группа должна быть творческим союзом друзей-единомышленников, с достаточно близкими музыкальными привязанностямии интересами, живущих общей жизнью и понимающих друг друга, если и не с полуслова, то хотя бы без излишних споров. И я настойчиво отстаивал постулат, что группа есть не просто набор случайно встретившихся, пусть и неплохих исполнителей, а нечто большее, нечто единое целое. Это некий непрерывно растущий, динамично развивающийся и самосовершенствующийся живой организм, неразрывно связанный единой для всех целью - музыкой, и пронизанному, словно стержнем, цельной концепцией и единым общим духом. И пусть он состоит, словно из различных по форме кубиков - из разнообразных, а стало быть, и отличных друг от друга в своей неповторимой творческой индивидуальности личностей, но всех их, несомненно, должно объединять то, что для них музыка уже скорее образ жизни и способ мышления, нежели просто ни к чему не обязывающее хобби. Подобный подход, в последствии полностью воплотился в группе «Сцена», при чём это вышло, как-то само собой, без всякого напряжения и ненужной надуманности, просто в силу того, наверное, что это воспринималась всеми как аксиома, обсуждать, которую, вне всякого сомнения, конечно же, было возможно, но не было никакого смысла, поскольку всё это уже и так существовало, как говорится по умолчанию, безо всяких лишних слов.

Но вернёмся к группе «Bravis», именно так назвал Костя наш тогдашний коллектив, что это значит, я теперь уже и не вспомню, вроде бы какой-то особенный, со скрытым революционным смыслом, музыкальный термин, а может быть, и нет. Костя нашёл гитариста, молодого способного парнишку из гимназии №3, Олега Каторина, по прозвищу «Джим», у которого была своя группа, с которой он играл на танцах, во время школьных вечеров. Надо сказать, что он первоначально с большим восторгом принял все наши тогдашние идеи, мысли и заморочки, и относился к нам большим почтением, как и подобает в соответствии с «Рок-н-рольной табелью о рангах», правоверным неофитам и «пионерам» относится к «олдовым» рокерам и будущим великим музыкальным гуру, в особенности, учитывая факт нашей разницы в 2-3 года, что в таком возрасте согласитесь, уже почти целая вечность.

И мы, не откладывая в долгий ящик, приступили к репетициям. Репетировали у Кости дома. Костя из вездесущих пионерских барабанов, отходов духового оркестра и прочего «подножного» хлама соорудил некое подобие ударной установки, с самопальной педалью для бочки, хэтом собственной конструкции и стойками для тарелок изготовленных из лыжных палок и штативов для экрана, купленных в магазине «Культтовары» по 3 рубля за штуку. Откуда-то появился «кошмар на улице Вязов» - чёрный грузинский бас «Ани», который мы подключали к электрофону «Вега 312». Конечно же, это был просто тихий ужас, но для нас тогда и это всё было очень большим счастьем.

Мы сделали в тот период несколько, как мне кажется, довольно неплохих песен, в том числе «Посвящение «Машине Времени», «Кто не хотел покоя хоть на миг», «Слово» и инспирированный творчеством московского «Високосного Лета» блюз «Призраки». Последний, был единственной вещью, которая пережила хоть и не намного, тот сумбурный, но в целом очень даже симпатичный период существования группы «Bravis». Джим привнёс в общую копилку позитивно-хитовую вещицу «Ясный день», написанную им на стихи Льюиса Кэрролла. К сожалению, ничего из нашего тогдашнего репертуара на магнитной ленте не было зафиксировано, впрочем, это было повсеместной тенденцией для того времени. Просто сейчас это было бы весьма любопытно послушать. Мне, по крайней мере.

Несмотря на то, что дела в группе шли вроде бы неплохо, и мы были, в общем-то, довольны нашими музыкальными результатами, но внутренние разногласия в коллективе стали постепенно нарастать. Джим всё больше тяготел к внешней форме, а не к внутреннему, эмоциональному содержанию музыкального материала, и его постепенно тянуло к облегчённому, доступному для широких масс творчеству, и он всё чаще призывал нас к корректировке первоначально выбранного нами музыкального курса. Наш сверкающий ореол великих и просветлённых рок-гуру стал постепенно меркнуть в радужной оболочке его глаз. Репетиции мало-помалу стали превращаться в выездные филиалы Гайд-парка и из-за продолжительных, бурных дебатов мы порой практически не брались за инструменты, беспросветно погрязнув в очередной словесной перепалке. Что касается нас с Костей, то мы несмотря ни на что, и абсолютно вопреки всем «молодёжным бунтам» на нашем рок-н-рольном борту, по-прежнему оставались, едины и неделимы в музыкальных идеях и предпочтениях, совсем как "Саймон и Гарфункель", в первоначальный период своего творчества. И поэтому в силу нашей убеждённости в собственной правоте, а также в силу того, что ритм-секция попросту была в два раза больше по числу мозгоносителей, а также потому что, мы были старше, умнее, да и просто красивее – мы всегда выходили победителями из этих творческих столкновений и, конечно, всё время добивались того, что нам было нужно. Но настроение, уже было отныне не то, и уже не было больше былого лучезарного, голубоглазого оптимизма по отношению к светлому будущему нашего коллектива и нашей музыки.

Но вот в этом-то как раз я и вижу руку судьбы. И невероятно удачное стечение обстоятельств. Ведь будь у нас тогда всё хорошо в коллективе, мы бы скорей всего были бы полностью поглощены собственным проектом и не были бы готовы к открытому и чуткому восприятию чужих идей и другой музыки. Впрочем, как знать. Вот почему я решил начать историю группы «Сцена» именно отсюда, от самых дальних истоков, от самых удалённых её окраин. Именно в то время, когда у нас самих дела пошли немного вкривь и несколько вкось, мы и поняли, что нам нужны перемены, новые музыкальные горизонты, нам нужны новые контакты, нам нужны близкие по духу творческие личности. Лёд изоляционизма был взломан, и мы перестали быть зациклены исключительно на собственной музыке, мы перестали видеть в других только лишь наших конкурентов, и стали искать единомышленников, и стали искать «своих». И именно в этот момент на сцене появляется Под. Причем он поначалу ничем в творческом плане и не выделялся. Он просто был достаточно сильным магнитом, к которому притягивались самые порой необычные личности. А сам всего лишь играл на фоно и гитаре чужие вещи и ничего более. Как автор он стал проявляться не сразу, а постепенно, по капельке, по чуть-чуть, словно бы Чеширский кот из «Алисы в Стране чудес» и как-то исподволь стал вызывать у нас всё больший интерес к своим песням и со временем, абсолютно незаметно стал заполнять своей музыкой практически все свободное наше творческое пространство.

Вот как память зафиксировала моё первое с ним в жизни столкновение. Это пока ещё и не знакомство даже, в прямом смысле этого слова, знакомство нам ещё только предстоит в недалеком будущем, и ему ещё только предстоит перерасти в прочную и длительную нашу дружбу. Это пока просто первая, и случайная, в общем-то, встреча. Май, 1979. Костя, который познакомился с Подом раньше меня, собрался со знакомыми на природу, куда-то на Коровье озеро кажется, и перед отъездом мы решили с ним немного прогуляться. А когда мы подошли к месту их общего сбора, то я увидел там Пода, в затёртых джинсах и коротко стриженного, сидящего на деревянной крышке подвального люка и самозабвенно пиликающего что-то на одной струне по гитарному грифу. Каково же было моё удивление, когда вместо ожидаемых мною «Тополей» или темы из «Генералов песчаных карьеров», которые составляли, как правило, стандартный набор «соляков», исполняемых начинающими дворовыми музыкантами того времени, я услышал мелодию группы «Slade» с альбома «Nobody’s Fool» 1976 года. «Do You Remember The Day In September», кажется. Это была приятная неожиданность, и я с интересом стал его рассматривать, пока он беседовал с Костей. Не помню, понравился ли он мне тогда или нет, но вот что заинтересовал – это точно. Было в нём что-то такое, что-то неприметно особенное. Из-под его защитного экрана, а мы все тогда навешивали их на себя в изрядном количестве, чтобы хоть как-то защитить наши слабые, уязвимые места, проглядывали смутные очертания тонкой и ранимой личности. «Ты повесил мишени на грудь, стоит лишь тетиву натянуть…» - так, кажется у БГ. Впоследствии мне хотелось бы видеть в этой первой встрече аналогию с растиражированными западной музыкальной прессой полумифическими историями создания легендарных британских групп начала 60-х, типа: «Мы шли вдоль по улице и на перекрёстке увидели дылду с самодельной бас гитарой за спиной. Недолго думая мы пригласили его в свою группу…». Или: «В лондонской подземке я столкнулся с парнем с пластинкой Мадди Вотерса под мышкой. Так завязалось наше знакомство». Было бы лестно увидеть в этом, хоть какое-либо сходство с теми музыкантами, чью музыку мы очень любили, и на которой воспитывались, но это было бы несомненным преувеличением. Так, что как ни крути – это была, всего лишь просто случайная встреча и не более того, и тогда я не обратил на неё какого-то особого пристального внимания.

Как ни странно группа «Bravis», несмотря на свои внутренние противоречия, просуществовала ещё достаточно долго, то ли до конца 1980, то ли до весны 1981 года. Правда, последний состав был уже несколько иным. Я был уволен с поста барабанщика, то ли за профнепригодность, то ли по дипломатическим соображениям, то ли по совокупности инкриминируемых мне деяний, но так или иначе, я, в общем-то, не очень сильно переживал по этому поводу и вскоре был зачислен на штатную должность звукооператора. Группа переместилась на репетиционную «точку» в Центральный научно-исследовательский институт механической обработки древесины, на которой имелась достаточно качественная по тем временам аппаратура, и которой заведовал в то время тогдашний барабанщик «Bravis» Андрей Босулаев (+). Команда выступала там, на танцах по случаю празднования различных «красных» дат календаря и исполняла на потребу тамошней учёной публики многочисленные кавер-версии «Битлз», Юрия Антонова и других популярных исполнителей. Ну, и «под шумок» несколько песен «Машины Времени» и парочку-тройку своих вещей. На клавишах играл с ними Андрей Барбашов, в то время студент архангельского музыкального училища, а в будущем лидер северодвинской арт-рок группы «Нечто». Ныне он участник московского «The Rod Hot Blues Band». Наше с ним многолетнее знакомство и дружеские отношения начались именно тогда. Надо сказать, что дальнейшая судьба порождённого нами проекта нас с Костей, наверное, уже не очень сильно волновала, поскольку он уже полностью изжил себя в первоначально задуманном нами качестве, и хотя мы по инерции ещё участвовали в нём, но уже спустились с небес на землю и стали жить реальной жизнью во всей её полноте и многообразии. Мы больше не строили, как это было в недалеком прошлом, таких глобальных «наполеоновских» планов, мы просто жили и занимались тем, что нам было интересно, абсолютно не думая о грядущем признании благодарных потомков. А потом, у нас уже появился новый, гораздо более интересный круг общения, новая сфера приложения творческих интересов, эпицентром и мощным электромагнитным генератором, которого, несомненно, постепенно становился Под.

Прежде, чем окончательного закрыть хронику группы «Bravis» стоит упомянуть ещё об одном эпизоде, безусловно заслуживающем внимания. О смотре школьных ВИА во Дворце пионеров. Это был год, наверное, 1980-й.

Дело было так: Джим должен был участвовать в этом смотре со своим школьным ансамблем. Ему очень хотелось, во что бы то ни стало завоевать на этом конкурсе 1-е место. И для того, чтобы значительным образом повысить свои шансы на успех, он решил усилить группу пригласив туда Костю в почётном качестве многоопытного сейшн-мена. Конечно же, это была явная подстава, ведь хотя Константин и учился когда-то в той же самой гимназии, но из школьного возраста давно уже вышел и уже пару лет как работал в областном театре вместе со знаменитым Сергеем Плотниковым. Причём Плотников был простым популярным актёром, а Костя – первым в истории Архангельского драматического театра рок-осветителем. А ведь ему тогда еще не было и 20 лет.

«Да, ладно - никто и не узнает, что ты не школьник» – самоуверенно заверил Джим, заволновавшегося было коллегу по «Брэвису». Для смотра он подготовил с форсированным составом своей гимназической группы «Флаг над замком» и «Чёрно-белый цвет» из репертуара «Машины Времени». Но этого ему показалось мало, и он решил написать специально для конкурса развёрнутую рок-композицию в нескольких частях. А для того, чтобы ещё больше повысить свои и без того уже, как ему казалось, немалые шансы на успех, и чтобы гарантировано понравиться членам жюри он предполагал, что у его монументальной композиции обязательно должен быть злободневный политический контекст. То есть, чтобы наверняка, 1-е место. В качестве стопроцентно бронебойного тарана для победы на конкурсе он выбрал не сходившую уже длительное время со страниц практически всех советских периодических изданий тему бесчеловечного геноцида, который преступная клика «Красных кхмеров» под личным руководством Пол Пота и Йенг Сари проводила против многострадального народа Кампучии. А поскольку в сочинении рифмованных виршей Джим испытывал определённые трудности, то он с невинной младенческой улыбочкой обратился ко мне и к Поду с просьбой, чтобы мы написали текстовую часть для его композиции под названием «Боль и слёзы Кампучии». Мы согласились, хотя и дружно посмеялись над амбициозно-коньюктурным конформизмом Джима. Но за дело взялись с полной отдачей, что называется «с огоньком», увидев для себя в поступившем «социальном заказе» неисчерпаемую и потенциальную безграничную возможность как для стёба, так и для сарказма. Я постарался в тексте спародировать и высмеять давно уже набившие оскомину всем прогрессивным здравомыслящим представителям человечества пропагандистские штампы коммунистического агитпропа: «Здесь убивал полпотовский солдат, держа в руках китайский автомат». Ну, и дальше всё в таком же духе. А у Пода вообще чуть ли не чёрный юмор, в стиле, некогда популярных в народе «садистских стишков», из-под пера вышел: «Кампучия –милости просим. Три миллиона, а было восемь. Утром жил - умер в обед. Удар мотыгой – человека нет». Джим тексты взял, раскланявшись поблагодарил, но исполнять видимо всё-таки побоялся. И на конкурс выставил один только инструментал.

На смотре с претендентами на победу приключился, однако, непредвиденный конфуз. Во время конкурсного выступления на сцене Джиминого коллектива в зал неожиданно вошла Костина мама и громко, через весь зал, пытаясь быть услышанной на сцене, стала взывать к сыну-прогульщику и нарушителю трудовой дисциплины: «Костя! Тебя на работе потеряли!». Не знаю, долетело ли это до ушей членов жюри или нет, но первое место Джим, насколько помнится, так и не получил, не смотря на своё политически верно ориентированное музыкальное творчество.

Чем мне запомнился тот смотр школьных вокально-инструментальных ансамблей. Своей необыкновенной атмосферой. И невиданной по тем временам в архангельской молодёжной среде смелостью и бескомпромиссностью. И тем, что этих самых ВИА там, за небольшим исключением, практически и не было. Группа Джима исполняла песни полулегальной тогда ещё «Машины Времени» и композицию собственного сочинения. Многие группы исполняли достаточно «тяжёлые» англоязычные вещи. Ладно, когда это у себя в школе на танцах, но когда на официальном музыкальном конкурсе для юношества – это уже нечто! А группа «Гелиос» – вообще исполняли программу из собственных композиций. Её творческое ядро – Александр Суханов (клавишные) и Андрей Лукин (+) (бас-гитара) впоследствии создадут группу «Запасной Выход», а чуть позже станут полноправными участниками «Сцены». А пока они, и Костя Лапшин, в первый раз на этом смотре встретились на одной сценической площадке. А ведь это пятьдесят процентов классического состава «Сцены» золотого периода. Апофеозом конкурса стало выступление группы из 6-й школы под управлением Сергея Великолуга (+) под вызывающим названием «Rape» (что в переводе с английского означает: изнасилование). Группа произвела настоящий фурор своей невиданной по тем временам сценической программой. Они опустили подвесную ферму с прожекторами на высоту двух метров от сцены и под световой аккомпанемент мигающих разноцветных огней стали играть, не обращая на реакцию публики ровным счётом никакого внимания. Исполняли они что-то жутко авангардно-инструментальное в стиле замороченных композиций «Кинг Кримсон» и Фрэнка Заппы. Причём процесс опускания подвесной осветительной конструкции, который происходил при полностью закрытом занавесе, занял едва ли не больше времени, чем само их выступление. Ошарашенная публика, заинтригованная почти получасовым ожиданием, наблюдала за происходящим, открыв рот. Многие попросту не знали, как к этому относиться, и как реагировать на подобный импровизированный фри-роковый перформанс. Я смотрел на все это рок-н-рольное безобразие с полным восторгом, и мне хотелось вскочить и, размахивая руками, кричать, что есть мочи: «Буря! Скоро грянет буря!» Наэлектризованный музыкой воздух в зале был пропитан предчувствием грядущей и неминуемой в скором времени рок-революции. И она грянула в Архангельске в 1982 году на первом рок-фестивале. И тогда в примороженную северную Капитолию незримо вошла первая рок-н-рольная оттепель. И некогда разрозненные, малочисленные музыкально-диверсионные рок-отряды, порой даже не подозревавшие о существовании друг друга, объединились в мощное партизанское рок-движение, в сильную духом повстанческую армию. И это не могло уже ускользнуть от пристального внимания, дремавшего было до той поры партийно-чекистского трёхбуквенного монстра. И проснувшись, он расправил свои длинные когти и ощерил зловещие клыки. Но, это уже - совсем другая история, как говорил когда-то старик Киплинг.

А теперь – ещё один скачок по временному континууму в 79-й год прошлого столетия. Вскоре после той первой случайной встречи с Подом, во время очередного нашего неторопливо-созерцательного и философски настроенного променада по «Бродвею», Костя предложил добавить для разнообразия к нашей прекрасной компании ещё и общество Пода. Мы подошли к его дому и высвистели его через открытую балконную дверь. Появившийся на балконе пятого этажа взлохмаченный Под неожиданно выдвинул нам встречное предложение – нанести ему совместный визит вежливости, поднявшись в район его постоянного обитания. На что, мы, как и полагается истинным джентльменам, благородно ответили согласием. Вот так я и очутился в его гостеприимной квартире на Логинова стрит, где всегда были рады друзьям Сергея, и познакомился с ним теперь уже по настоящему. Память не сохранила всех подробностей того вечера, и сейчас я вряд ли уже смогу припомнить, что мы делали тогда, о чём мы беседовали, что обсуждали и какую музыку слушали. Да это, наверное, и не важно. Это всё детали. Важно лишь то, что в тот вечер мы сумели найти, сумели нащупать, тоненькую ниточку взаимопонимания, которая и будет неразрывно связывать нас друг с другом в течение долгих лет. Не смотря ни на что.

С тех пор мы стали видеться с Подом чаще, и он постепенно начинал становиться неразрывной частью нашего мира того периода, неотъемлемой частью той нашей жизни и прекрасно вписывался в уже сложившуюся нашу общность с Костей. Он был начитан, эрудирован и остроумен. У него были близкие нам музыкальные вкусы и взгляды на жизнь. Он умел веселиться и грустить. Умел говорить, и умел слушать. Он играл на фоно «Let It Be» и пел под гитару «Hotel California». И нам было с ним интересно. Со временем мы поведали ему о нашей группе и показали ему наш песенный материал. Наверное, это было знаком доверия с нашей стороны, пусть это и не было тайной за семью печатями, но мы не рассказывали о нашем творчестве случайным людям, а не то, что первому встречному. Возможно, наша откровенность и послужила своеобразным импульсом для Пода к написанию собственного материала. Очень сложно сказать по этому поводу что-либо определённое. Конечно же, если бы у него когда-либо возникла потребность в творчестве, он бы прекрасно обошёлся и без нашего «влияния», так сказать, - и не думаю, что оно бы было хуже или существенно отличалось бы от того, что мы знаем сейчас. Просто очень важно, когда ты подходишь к очередному своему перекрёстку, чтобы кто-нибудь пусть и ненароком, пусть абсолютно случайно, но подсказал бы тебе верное направление. Помните как у «Пикника» в «Иероглифе»: «И как перед битвой, решительной битвой, стою я у каждого перекрёстка».

И вот однажды, когда мы в очередной раз направлялись в гости к Сергею, Костя сказал: «Знаешь, Под ведь тоже стал писать стихи». Под сердцем зашевелилась и зашипела подлая змеюка чёрной творческой ревности. Моя монополия на рифмоплётство в нашем маленьком сообществе впервые оказалась под угрозой. «И что, хорошо пишет?» – спросил я дрогнувшим голосом, втайне надеясь на отрицательный ответ. «Мне твои стихи больше нравятся» – дипломатично ответил Константин. «А, о чём?» – настороженно выспрашивал я, чувствуя, что неприятное ощущение и не думает покидать мое сердце, а почва под моими ногами неожиданно стала куда менее устойчивой. «Вот придём, так сам и услышишь» – услышал я резонный Костин ответ. И вот мы у Пода дома – болтаем о всякой всячине. Костя, как настоящий индеец племени сиу, вовсе не торопится с просьбами, которых я нетерпеливо дожидаюсь. И вот, наконец, благоприятный момент наступил – мы курим на балконе. Костя ненавязчиво и словно бы случайно просит Серёжу почитать его стихи. «А какое, из двух?» - весело спрашивает Под. «Оба» – хладнокровно говорит Костя, выпуская сигаретный дым изо рта. «А у меня ещё и третье есть, только, оно ещё не окончено» - говорит Подьяков, слегка улыбаясь. Под читает, и я отчётливо понимаю, что он пишет хорошо, очень хорошо, гораздо лучше, чем я. И не смотря на то, что пока ещё слышится некоторая шероховатость в его строчках, но мне уже не надо дополнительных доказательств, чтобы осознать, что он очень способный человек, со своим особым взглядом на мир, со своей индивидуальностью, с присущей только ему особой поэтической образностью. И вот, что удивительно - в тот самый момент, когда я его слушал, совершенно неожиданно ушла куда-то былая творческая ревность, которую я испытывал всего лишь несколько минут назад. Исчезла. Испарилась. И больше никогда не возвращалась. Ни разу. В тот вечер на балконе я просто принял то, что он пишет, то, что он хочет сказать своим сердцем, и впредь его творчество вызывало у меня только чувство неподдельной радости и живого соучастия. Даже когда он в моих текстах, которые исполнял на концертах со «Сценой», правил не особенно удачные места, заменяя их своими словами - я не испытывал ничего кроме необыкновенной радости и лёгкости, потому что он всегда очень тонко чувствовал, что именно я хочу сказать, и всегда менял всё к лучшему так, словно бы эти изменения были моими собственными. Ведь те места, которые мучили меня до того своим болезненным несовершенством, становились целостными и гармоничными и выражали именно то, что я и стремился выразить.

По дороге домой я сказал Косте: «Очень талантливый парень – далеко пойдет». Он удивлённо посмотрел на меня и ничего не ответил. Но я думаю, что мы поняли друг друга. Отныне Под перестал быть для нас просто интересным человеком, с которым можно неплохо потусоваться. Он стал «своим». Он стал Поэтом. Он стал Творцом. Ещё впереди его самые первые песни, ещё впереди коллаборации с различными группами и музыкантами. Ещё впереди «Под’ полье» и «Сезон дождей». Впереди рок-фестиваль 1982 года и выступление на северодвинском стадионе «Север» вместе с питерскими группами «Аукцион» и «Н.О.М.». Все это ещё впереди. А пока мы стоим у черты, которая незримо отделяет предысторию группы «Сцена» от её истории, от той самой точки отсчёта, с которой и началось рождение легенды.

© Drinker (a.k.a. Сэм) февраль, 2009