Безголосые зарницы. В.М. Решетько

Во второй половине дня, ближе к вечеру, бабка Арина почувствовала себя плохо. Она знала – сегодня умрет. Смерти она не боялась и ждала ее с облегчением. Слишком уж много горя выпало на долю русским женщинам во время войны. Всех уровняло оно, всем было одинаково тяжело. Закончилось тяжелое время, и каждый понес свой крест раздельно: у одних - горе растаяло в руках, точно хрупкая весенняя льдинка; у других - застряло в груди вечной непроходящей болью. Мозжит она в груди солдатских вдов и малолетних сирот, напоминая о невосполнимой утрате. Но самая тяжелая доля досталась третьим. Бабка Арина была матерью двух сыновей, которые в войну томились в немецком плену, а после освобождения – осуждены, как изменники Родины. С тех пор стала она чужой в собственной деревне. От такой жизни сбежала куда глаза глядят младшая дочь, Евдокия. Ни слуху от нее, ни духу. Бабка Арина не обижалась на дочь, какая уж тут обида, может, там, на стороне, люди не будут тыкать ей в глаза. Сама уж переживет как-нибудь здесь, среди своих, ставших вдруг чужими и жестокими. Бог простит им…

Не верила Арина, что близнецы ее Степан и Иван - изменщики. Но свою веру всем не вложишь, и кричать на каждом углу не будешь, да и не привыкла Арина кричать. Только обидно ей было, что не увидит своих сыновей, не прижмет их к материнской груди, а ждать осталось совсем недолго - два месяца, а силы ушли…

Прожив незаметно всю жизнь, она и умирать выбрала время под самую троицу, стараясь как можно меньше принести забот односельчанам.

«Приберут, - спокойно думала она. - С посевной управились, до покоса еще далеко…»

Бабка Арина поправила постель, разгладив старенькое выцветшее покрывало. Постояла немного, глубоко задумавшись, затем пошла к двери, где у порога лежал веник. Старуха взяла его и стала тщательно подметать избу, сгоняя сор к русской печке. Поставив веник на место, она прошла к столу и, опираясь рукой о лавку, тяжело опустилась на колени. Уставив глаза в пустой передний угол, где в годы ее молодости висела икона, она перекрестилась. Ее старческие бескровные губы были крепко сжаты. Долго она так стояла, и вдруг вместо молитвы послышалась колыбельная песня. Старческий слабенький голосок старательно выводил:

Баю - баю, баеньки,

Спите детки маленьки,

Спи, Иван, спи, Степан,

Сладкий сон приснится вам.

Повторяя один и тот же куплет, она пела все тише и тише…

Бабка Арина так и умерла в переднем углу на полу.

Шел 1953 год.

Был поздний августовский вечер. Истомленная жаром летнего дня, отдыхала земля, и вместе с ней - маленькая деревенька. Изредка, то в одном дворе, то в другом лениво взлаивали собаки. Где-то поскрипывали подворотни, слышались невнятные человеческие голоса, пахло парным молоком и несло терпким, острым запахом навоза. За околицей желтели хлеба. Наступила та пора матерого лета, про которую народ говорит: «Кукушка перестала куковать, спелым колосом подвилась». На краю хлебной нивы неистово били перепела. А за полями в сгустившейся синеве непрерывно полыхали безголосые зарницы. Вначале деревенской улицы возле ворот, у покосившейся на один бок избушки сидели на бревне два мужика. Оба высокого роста, с коротко остриженными волосами, одетые в темные хлопчатобумажные костюмы. На ногах разбитые кирзовые сапоги со стоптанными каблуками. Полумрак вечерних сумерек скрывал серые изможденные лица, на которых отросла неряшливая многодневная щетина. Один из них, подняв голову, внимательно следил за полыхающими на вечернем небе далекими зарницами. В углу рта у него тлела махорочная самокрутка, и сизо-голубой дымок медленно сочился сквозь плотно сжатые губы.

-Слышь, Степан, как в сорок первом, когда нас с тобой взяли… - проговорил мужик, поворачивая голову к соседу. - Весь горизонт в огне и - мертвая тишина.

Степан выплюнул окурок на землю и основательно, по-крестьянски, растер его кирзовым сапогом, затем посмотрел на мерцающие зарницы.

-Здорово пер, язви его! - прогудел он в ответ. - Оглянуться не успели! - И задумчиво закончил: - Всю жизнь, сволочь, поломал. Уж лучше бы…- мужик умолк

-Это уж точно! - С горечью подтвердил второй. Они снова надолго задумались, отдавшись во власть внезапно нахлынувших воспоминаний.

…Назойливый посторонний звук раскаленным шилом впивался в замутненное сознание, причиняя невыносимую боль. Степан очнулся и, и глухо застонав, стал приподниматься, опираясь дрожащими от слабости руками о землю, пока не сел, прислонившись к сырой окопной стенке. Песок, лежавший толстым слоем на голове, плечах и спине, стал осыпаться; попадая за шиворот гимнастерки, неприятно холодил тело. В ушах стоял звон, точно в них налилась вода, кружилась голова, в глазах плыли кровавые круги. Рядом с ним на дне окопа сидел его брат, обхватив голову руками и раскачиваясь. Он был тоже весь в земле и без пилотки.

Контуженный понял, что скулит Иван.

-Ч-ч-чего воешь, как собака по покойнику!?- Прохрипел, заикаясь, Степан.

При виде ожившего брата у Ивана радостно заблестели глаза, вой прекратился.

-Братка, Степка, живой, живой! – и не в силах сдерживаться, он обнял брата и заплакал. – А я-то думал, тебя убили! – всхлипывал девятнадцатилетний солдат, первогодок, попавший в адское пекло войны.

Степан морщился от боли, к горлу подкатывала противная тошнота.

-Г-г-где немцы?

-Хрен их знает где! – сбивчиво заговорил Иван. – Я тут все окопы наши прополз, пока тебя нашел. Половина окопов пустые, куда подевались – не знаю, наверно, сбежали; в остальных - убитые. Рядом в окопе лейтенант лежит, наш взводный…

-П-помоги подняться! – прервал его контуженый.

-Сейчас! – засуетился Иван. Он подхватил брата под мышки. Они с трудом встали.

Влажно чернела земля, перепаханная авиабомбами и снарядами. Совсем рядом с окопом слабо курилась глубокая воронка. Они внимательно огляделись. Солнце уже клонилось к закату, а в противоположной стороне, далеко на горизонте. Не переставая, полыхали багровые зарницы. Кругом стояла зловеще мертвая тишина. Братья, не отрываясь, смотрели на сверкающий отблесками восток.

-О-б-б-ошли, - Проговорил Степан. – Т-т-темноты ждать надо. – Его избитое, помятое близким взрывом тело нестерпимо ныло, и он медленно осел на дно окопа. Иван примостился рядом. Обнявшись, братья пригрелись и погрузились в тягостный сон. Тут на дне окопа, их и накрыли…

-Смотри, Курт, влюбленные! – Над ними стоял немец с засученными рукавами кителя. Обнаженные по локоть руки, поросшие густым золотистым волосом, крепко сжимал автомат. Подошел второй.

-Фридрих, глянь, они же близнецы! – удивленно проговорил Курт. Фридрих, оборвав смех, вдруг громко скомандовал:

-А ну, встать, быстро! – и совсем беззлобно, с каким-то презрением, процедил сквозь зубы: - Русские свиньи!

От чужой лающей речи Степан сразу открыл глаза. На краю окопа, подсвеченные закатным солнцем, стояли две человеческие фигуры. Они четко и резко вырисовывались на вечернем зоревом небе, точно вырезанные из черной бумаги: каски, автоматы, и совершенно не видать лица.

Непривычная речь резала ухо. Злобно застрекотал автомат, пули ударили в верхний край окопа, на солдат посыпалась земля. От выстрелов Иван проснулся и непонимающе глядел на брата.

-Немцы! – проговорил Степан и с трудом стал подниматься. Контузия давала себя знать, кружилась голова, тряслись от слабости руки и ноги. Едва поднялся и тут же со стоном опустился на землю.

-Быстро! – вновь послышалась резкая команда, пули впились в бруствер, посыпалась земля. Степана охватило полное безразличие. Только одна мысль билась в воспаленном мозгу: «Быстрее бы пристрелили, черт возьми, чего тянут!» – но вдруг возникла тревога за брата: «Убьют же Ивана из-за меня!» Пересиливая слабость, он снова поднялся на ноги. Рыжий, покрытый пылью тупоносый сапог немецкого солдата был на уровне глаз.

«Не вылезти мне из окопа!» – с тоской подумал Степан. И новая тревога за брата захлестнула его. Стараясь быть спокойным, он глухо проговорил:

-Вылазь, Иван.

-А ты?

-Вылазь, кому говорят! – в бешенстве закричал Степан. И неожиданно для себя Иван выскочил из окопа.

-Руки вверх! – как щелчок кнута, остановил его гортанный голос. Немец шагнул к пленнику и дулом автомата приподнял ему одну руку, затем вторую.

Иван повиновался.

Немец деловито ощупал Ивана, достал из нагрудного кармана гимнастерки солдатскую книжку, полистал ее и сунул в карман своего кителя. Из другого кармана гимнастерки вытащил бумажный треугольник солдатского письма, повертел его в руках и положил на старое место. Затем из брючного кармана пленника вытащил кисет с махоркой, развязал его, понюхал и презрительно сморщился. Немного подумав, он положил кисет в свой карман. Все это немец проделал быстро и ловко, не переставая переговариваться с напарником.

-Они, Фридрих, еще не привыкли к нормальному человеческому языку.

-Привыкнут! – ответил второй немец, глядя в окоп. В его руках тускло поблескивал автомат. – Фюрер обучит их!

Степан, ухватившись за край окопа, попробовал подтянуться и не смог. Обессилев, он медленно пополз вниз.

«Все, теперь прикончат», - с полным безразличием подумал Степан.

-Фридрих, ты чего возишься, - торопил напарник, - скоро совсем стемнеет!

-Контужен, не вылезти ему из окопа.

-Похорони его там, чего тянешь! – немец ухмыльнулся и сказал вдруг по- русски, глядя на Ивана: - Расстреляйт! – наставив палец на стоящего перед ним пленника, проговорил: - Пу - пу! Понимайт?

Иван похолодел. Еще мгновение, и второй немец прошьет брата очередью из автомата. Он резко опустил поднятые к верху руки, скороговоркой проговорил:

-Дозволь, я помогу ему! – спрыгнул в окоп, ожидая удара в спину, но, кажется, пронесло. Смахнув рукавом гимнастерки со лба выступивший пот, быстро нагнулся к брату, ухватил его под мышки и стал поднимать. Большое тело ртутной тяжестью давило к земле. Бурый от натуги, помогая себе коленом, зло хрипел:

-Степка, язви тебя! Соберись! Слышь!

Через великую силу Иван вытолкнул из окопа безвольное тело брата и следом выскочил сам. Закинув руку брата себе на шею, выпрямился. Так они и стояли, крепко обнявшись, под дулами немецких автоматов.

-Вперед! – скомандовал немец, ткнув каждого в спину автоматом. Процессия медленно тронулась в путь. Они ли по искореженному бомбами и снарядами полю. Вскоре к ним стали подводить других пленных. Их тоже подгоняли конвоиры. Редко какой солдат был цел и невредим. Уже набралась целая колонна. От нее несло резким запахом пота и крови.

-Иван, брось ты меня! - просил Степан. - Не могу я больше!

-Еще чего! – зло ответил брат. И уже мягче: - потерпи маленько, ночь пришла, поди скоро конец будет.

-Быстрей, быстрей! – лаяли по бокам непонятные голоса. Хлестко вспорола воздух автоматная очередь.

-Сволочи! – хрипел Иван.

-Умереть бы… - чуть слышно стонал Степан.

-А ты, паря, не торопись помирать! – проговорил пожилой солдат, ковыляя рядом с ними и неся раненую левую руку перед собой, на грязных бинтах проступали ржавые пятна крови. – Им только того и надо, чтобы мы все передохли!

В наступившей темноте на горизонте тонким жалом засверкал луч прожектора. Чем ближе подходила колонна, тем толще и плотнее становился белый свет. Рядом, на просветленном небе, виднелись темные деревенские крыши. Колонна подходила к сборному пункту для военнопленных. В деревне слышались пьяные голоса немецких солдат, пиликали губные гармоники, наигрывавшие мелодичные песенки, и всю ночь выли собаки…

-Тпру-у! Стой, холера!

Перед воротами остановилась как вкопанная пегая лошаденка. От резкой остановки упряжь сдвинулась вперед (шлеи на лошади не было), и большой не по размеру хомут застрял на конских ушах. Седелка, утянутая чересседельником, встала на ребро, обнажив потную, плешивую холку. С телеги соскочил мужик. Ему можно было дать и сорок лет, и все пятьдесят. Он был в старых галифе, заправленных в кирзовые сапоги, в светлой ситцевой рубахе навыпуск, на голове в густых волосах застряла сенная труха. Он поправил на лошади упряжь, затем хлопнул ее ладонью по крупу и только после этого повернулся к сидящим около калитки братьям.

-Здорово, брательники! Сумерничаете!

Очнувшись от воспоминаний, братья немного помедлили и вразнобой ответили:

-Здорово, Михаил! – на губах Степана промелькнула какая-то неуверенная улыбка. – Сумерничаем. А ты, никак, с покоса?

-С покоса, - подтвердил Михаил и, запустив пятерню в волоса, продолжил: - Всю голову трухой забило.

Наступило неловкое и тягостное молчание. Чтобы хоть как-то разрядить его, Иван спросил:

-Давно сельсоветом командуешь? До войны дядя Андрон был.

-Андрон, аккурат, после войны и помер, с тех пор и командую, - ответил председатель и торопливо, сбиваясь, стал говорить дальше: - А я че, мужики, остановился. Утром повестки пришли вам из района. Прокурор, значит, требует. Я, вишь, замотался с утра. Вот и вожу их с собой цельный день!

Он полез в карман галифе, достал два смятых листка ядовито-зеленого цвета и торопливо сунул их Степану в руку.

-Ну так вот, значит, так! – Облегченно вздохнув, закончил председатель.

Степан держал в руках повестки и, не отрываясь, смотрел на председателя. Тот не выдержал взгляда и опустил глаза. Степан горько усмехнулся. Он хорошо помнил, как неделю назад в сельсовете они с братом подавали справки об освобождении, и растерянный взгляд Михаила красноречиво говорил: «Что же я с вами, арестантами, делать буду? Навязались на мою голову». И теперь плохо скрытая радость была настолько очевидна, что распознать ее не составляло никакого труда. Жгучая обида захлестнула Степана, и не столько за себя, как за односельчан, за русский народ, за этого председателя, в конце концов. Он вдруг сердцем почувствовал, какую муку вынесла здесь мать среди своих - деревенских. И не сдержавшись, с горечью спросил?

-Слушай, Мишка, тебе-то что плохого мы сделали? Чему ты радуешься, гад?

-Дак я че? Я разве радуюсь? – покраснел председатель, торопливо развернулся и почти бегом кинулся к телеге. Разобрав вожжи, он хлестанул лошадь и заорал:

-Но-о, падла!

Молчавший все это время Иван медленно произнес:

-Обрадовался… Конечно – обрадовался! – смачно выругался и полез в карман за кисетом. Он долго мусолил самокрутку, руки у него слегка подрагивали. Справившись с цигаркой, прикурил. – И недели дома не пожили! – Иван зябко передернул плечами. – Допрашивать будут…

Закурил и Степан.

Снова замелькали перед глазами картины прошлого. Только одну и приятно было вспомнить: какое было веселье, когда наши танки протаранили забор концлагеря. А затем – особый отдел, темный амбар какого-то бауэра и допросы… допросы… короткий суд… длинная дорога через всю страну в зарешеченном вагоне. И зона…

На краю лесосеки жарко горел костер. Около огня, расстегнув ватные бушлаты, сидели четыре человека. Ближе всех к огню удобно устроился на пне плотный человек среднего роста и средних лет. На багровом от пламени лице красовался синий шрам через всю правую щеку – от виска до уголка рта, отчего казалось, что человек постоянно улыбается кривой, какой-то издевательской улыбкой. Из-под нависших бровей хмуро глядели серые жесткие глаза. Это был бригадир, вор, принявший новый закон, Серега по кличке Резаный.

Установил новый воровской закон в Ванинской пересылке бывший фронтовик – уголовник по кличке Король. В лагерной фене новый закон стали именовать сучьим, а воров – «Суками». Резаный был «сука» в авторитете, так как на верность новому закону, целовал лезвие ножа, который держал в руках сам Король.

Против него сидел парень, помощник бригадира, бушлат его тоже был расстегнут. В руках у него самодельные карты, умело сделанные из газетной бумаги. Шла азартная игра в «буру». В общем игры уже и не было, напарник бригадира, Корявый, проигрался окончательно. На его бледном от волнения лице отчетливыми черными пятнышками выступили оспины.

Резаный с усмешкой глядел на проигравшегося и смачно сплевывал на снег, цедя слюну через редкие желтые зубы.

-Зойка, - он щелкнул пальцами, - папиросу!

Молодой смазливый парнишка с испитым серым лицом, в засаленном бушлате быстро свернул махорочную цигарку и угодливо подал бригадиру. Тот глубоко затянулся. Парнишка топтался рядом.

-Резаный, оставь охнарик.

Бригадир молча покосился, и проситель виновато отошел в сторону.

Неторопливо, со вкусом затягиваясь, бригадир по-хозяйски оглядывал деляну. В ста метрах от их костра горел еще один, там расположилась охрана. Слышался смех, рычали овчарки. К работе заключенных конвой никакого отношения не имел. Бригада была полностью во власти бригадира. Он давал план и следил, чтобы не кончался сухой валежник у костра конвоя. Бегло, оглядев деляну, и костер охраны, он нахмурился и покосился на заключенного, который сидел рядом с Зойкой. Тот, ни слова не говоря, поднялся и пошел за валежником. Резаный довольно хмыкнул и перевел взгляд на лесосеку, где около деревьев грязными кляксами на белом снегу копошились лагерники. В стылом прозрачном воздухе было все отчетливо слышно: повизгиванье пил, сухие щелчки обрубаемых сучьев. Тяжелое грузное хаканье сваленных деревьев и постоянные не прекращающиеся ни на минуту ругань и мат заключенных. Опытный бригадир уже по звуку мог определить, какая пара как работает.

-Корявый! – Резаный сплюнул в костер. – Че-то братья плохо ишачат. Второй день уже.

Помощник бригадира равнодушно проговорил:

-Подыхат один из них, ноги не таскат.

-Менять его надо, - также равнодушно сказал Резаный, и вдруг глаза у него зажглись зеленоватым светом. Он в упор посмотрел на Корявого:

-Сдавай на него! – предложил напарнику. – Но учти, Корявый, продуешь еще – возьмешь на пику доходягу, выиграешь – долг прощаю, понял?

-Понял! – засуетился Корявый. Глаза его блестели, он с жадностью стал тасовать карты.

Зойка, сидевший по другую сторону костра, поднял голову, по лицу его пробежала мимолетная тень. «Доходяги» были его земляки, с одного района. Этот изгой лагерной жизни, морально и физически искалеченный блатными, отвергнутый всеми заключенными, был благодарен своим землякам хоть за то, что иногда мог перекинуться с ними словом, не натыкаясь на привычное презрение. С такими, как он, изгоями допускалась только одна форма общения. Традиции в лагере соблюдались блатными строго, с нарушителями не церемонились. Чтобы скрыть свою тревогу, Зойка начал канючить:

-Резаный, оставь сорок!

Бригадир молчал, уставясь на руки напарника. Наконец тот закончил тасовать карты. Резаный сдвинул колоду. Корявый ловко метнул напарнику три карты. Резаный моментально прикрыл их широкой ладонью, потом осторожно стал открывать, раздвигая их веером. На его лице появилась довольная улыбка. Он неожиданно вытащил изо рта недокуренную самокрутку и ловким щелчком перекинул через костер в снег.

-Лови! – благодушно позволил он Зойке. Парнишка кинулся к окурку. Резаный, сдвинув карты, снова прикрыл их ладонью, кивнул головой Корявому:

-Бери себе!

Корявый взял три карты.

-Двадцать девять! - не скрывая торжества, прохрипел севшим от волнения голосом игрок.

-У меня тридцать одно! – Резаный пренебрежительно кинул карты напарнику и наблюдал, как менялся в лице проигравший. Привалившись к сугробу спиной, бригадир распахнул полы бушлата шире, подставляя грудь под жаркое пламя костра: - Что-то доходяги перестали совсем работать! – проговорил он с наигранным безразличием, прислушиваясь к редкому вжиканью пилы.

-Зойка-а! – тихо и угрожающе просипел Корявый.

Парнишка моментально поднялся, взял в руки палку и вихляющей походкой направился к деляне.

… Иван болел уже несколько дней. С каждым днем ему становилось все хуже.

«Как бы в лазарет его устроить?» – с беспокойством думал Степан, через силу таская пилу, на которой обессиленно висел брат. В глазах у Степана стояли кровавые круги, от голода и слабости кружилась голова. Постоянное чувство голода, родившееся в далеком сорок первом году, не отпускало все это время, только острые приступы прошли, но в желудке поселилась тупая боль. Она не проходила даже после очередной порции баланды, настолько жидкой и постной, что ложки не требовалось. Содержимое миски выпивали через край, а осклизлую капусту и щепотку крупы вылавливали руками. Основное богатство заключенного – это пайка хлеба, ели его украдкой, прячась от посторонних глаз, как можно дольше растягивая удовольствие.

Иван выпустил ручку пилы, ткнулся в сугроб и с пугающим безразличием смотрел на брата. Потом тихо проговорил:

-Не могу больше. Сил нет.

Степан опустился на колени, прижал к себе измученного болезнью брата. Иван все так же тихо продолжал:

-Помнишь нашу деревню? Помнишь, как вечером бьют в поле перепела? Темно, тепло… Все бы отдал! – он устало прикрыл глаза, из черного ввалившегося рта едва пробивался парок. - Отдавать только нечего…- Иван открыл глаза, каким-то просветленным взглядом посмотрел на брата и снова закрыл их. – Не трогай меня, Степа, дай замерзнуть! – из-под сжатых ресниц выкатилась прозрачная слезинка.

Степан оцепенел. Он смотрел перед собой сухими глазами, его губы что-то шептали непонятное. Очнувшись, он вдруг сильно тряхнул брата за плечи:

-Ты что, охренел!? До конца срока полгода осталось, а ты… - у него судорожно дергался кадык на длинной тонкой шее. Он быстро засунул руку за пазуху бушлата и вытащил маленький слипшийся кусочек хлеба.

-Возьми!

Иван приоткрыл глаза и отвернулся. Внезапно рассвирепев, Степан разжал зубы брату, насильно сунул хлеб в рот и стиснул ему челюсти руками.

-Че расселись, мать вашу… Кто план давать будет? – к братьям подходил Зойка. Он угрожающе поднял палку, но не ударил, а тихо прохрипел: - Слышь, земляки! Корявый только что проиграл Ивана бригадиру. Берегись! – он резко опустил палку рядом со Степаном. – Расселись, доходяги, вкалывай давай! – орал Зойка. И совсем тихо закончил? – Не вздумай капнуть охране. Тогда вам и мне хана!

У Степана болезненно сжалось сердце. Он хмуро глянул на земляка и со злостью процедил сквозь зубы:

-Не учи!

Скоро закончилась смена…

Всю ночь Степан боролся со сном, охраняя больного брата. Раза два в проходе проскальзывали подозрительные тени. Сон на короткое время пропадал. Степан судорожно сжимал в руках остро заточенный гвоздь на двести пятьдесят миллиметров. К утру дремота усилилась. Он щипал себя за обмороженные места на руках, покрытые нежной кожей. Острая боль пронзала тело. Не успевала утихнуть боль, как вновь подступала всесильная дремота. Он с ужасом думал, что следующую ночь не выдержит.

-Что-то делать надо! – почти в бреду бормотал он.

Незадолго до подъема у него родился план.

-Погоди, сволочи, - угрожающе бормотал он, взбадривая себя очередным болезненным щипком.

Наконец наступила рабочая смена. Заключенные разбрелись по лесосеке. Наособицу шли братья. Впереди – Степан с поперечной пилой, за ним брел Иван с топором в руках. Темной лентой змеился за ними след на белом рыхлом снегу. Степан внимательно осматривался, выискивая что-то нужное только ему одному. Наконец остановился около облюбованной им матерой лиственницы. Вокруг дерева-великана росла редкая молодая поросль. Лиственница стояла в стороне от всей работающей бригады. Степан злорадно ухмыльнулся. В свой план он Ивана не посвящал, так было вернее.

-Дай-ка топор! – он взял у брата топор, подошел к молоденькому деревцу, смахнул его одним ударом топора и вырубил из него двухметровый стежок. Обтоптав снег вокруг дерева, стали запиливать. Сочно вжикая, зубья пилы тяжко вгрызались в древесную твердь. На арестантские штаны посыпались белые опилки. Для задуманного плана нужно было повалить лиственницу на вершину соседнего дерева с большой точностью. Им, проведшим на лесоповале почти семь лет, решить эту задачу было нетрудно, но Степан волновался. Он еще и еще поправлял запил, прежде чем сделать надруб топором. Наконец взял топор и вырубил широкую щель.

-Давай пилу, Иван. – и они запилились с противоположной стороны заруба. Еще не перепилили до конца ствол, как лиственница скрипнула и наклонилась. Она так и стояла, тихо постанывая и покряхтывая. Братья еще раза три-четыре шерканули пилой – треск стал громче, и, ухнув, лиственница повалилась на соседнее дерево. Затрещали сучья. Тяжело прогнувшись, лиственница застряла на вершине соседнего дерева. Недопиленный до конца комель так и остался на пне. Степан довольно хмыкнул и, взяв приготовленный стежок, крепко заклинил его между узловатыми корнями, прижав стежок боком к пню. Затем они, не торопясь, перепилили ствол до конца. Развернувшись немного вокруг собственной оси, комель всей тяжестью навалился на упругий стежок. Вершина дрогнула, затрещали, обламываясь, сучья. И все замерло. Степан облегченно вздохнул. Первая часть плана была выполнена. Осталась самая ответственная – вторая… Степан знал точно: Корявый придет. Другого выхода у него нет, если он не убьет Ивана или Резаного, ему самому не дожить до вечера. Воровские законы жесткие. Здесь пощады не просят, каждый дерется за свою жизнь сам. Кто - кого… Вот и Степан приготовил свой капкан.

Степан, прищурясь, смотрел на заваленное дерево, по его лицу было трудно угадать, о чем он думал. Также молча, он пошел по глубокому снегу, за ним двинулся Иван. Тропа пролегла прямо под нависшей вершиной дерева. Они раза три пробрели из конца в конец, торя ее своими ватными бурками. Путь к ним был только один. Корявый неминуемо пройдет по тропе. Не дурак же он лезть по рыхлому и глубокому снегу. Они сели около пня и стали ждать. Иван все понял, Хотя Степан так и не посвятил его в задуманный план.

Прошло уже много времени. Солнце медленно поднималось к полудню. Нестерпимо сверкал снег. Слезились глаза. Последние остатки тепла, накопленные работой, постепенно улетучивались через бушлаты и бурки. Но ловушка поставлена, и они терпеливо ждали.

Корявый откровенно трусил. Он пытался завести разговор около костра, но Резаный молчал. Росло отчаяние, а вместе с ней ослепляющая злоба. Он был подобен крысе, загнанной в угол, из которого нет выхода. В своей безысходности Корявый был готов на все. В этот момент он был по-настоящему опасен.

Резаный настороженно следил за проигравшимся. Зойка и его напарник предусмотрительно ушли за валежником подальше от костра.

Бригадир сидел около костра так, что его спину защищал сугроб, и напасть на него можно было только спереди.

-Не мельтеши, сявка! – Наконец проговорил сквозь зубы Резаный. – У меня башка уже крутится. – Он поднял свое лицо, на котором навечно застыла издевательская улыбка, вызванная уродливым шрамом. Корявый на мгновение замер и, взглянув в холодные, жестокие глаза бригадира, понял: пощады не будет. По телу пробежал холодок. Пересиливая слабость, Корявый снова зашагал около костра, искоса поглядывая на своего повелителя.

-Я кому сказал – не мельтеши!

Резаный был тоже на стороже. Наступил тот момент, когда мог нарушиться закон волчьей стаи. Он понимал: прояви сейчас малейшую слабость, и волчонок кинется на вожака, а за ним – и вся стая. Вожак показал зубы. Вальяжно потянулся, и у него в руках вдруг оказалась заточка. Подобрав ноги, он лениво перекатывал ее в руках.

-А доходяги не работают, - продолжал играть заточкой Резаный.

И волчонок отступил…

Корявый оглянулся – в стороне от работающих сидели двое и ничего не делали. Он задохнулся от холодного бешенства:

-Ну-у, сволочи…- и Корявый почти бегом кинулся от костра. Резаный некоторое время провожал взглядом своего помощника, а затем быстро и ловко спрятал заточку в рукав бушлата.

-Иди-иди, урка! – проговорил Степан хриплым от волнения голосом. Иван невольно придвинулся к брату. Тела у обоих инстинктивно напряглись.

Корявый шел по лесосеке, не замечая никого вокруг. Заключенные, сбиваясь с заданного ритма, начинали суетиться и удивленно смотрели вслед, когда он молча проходил мимо. Чем ближе он подходил к братовьям, тем сильнее его разбирала его злоба. Еще немного, и он рассчитается сразу с двумя.

«Свидетелей не будет. Пытались убить его, помощника бригадира. Пусть докажут…» Наконец он вышел на хорошую тропу. Идти стало легче.

Степан медленно приподнялся. В лицо бросился жар. Неоднократно обмороженные кончики пальцев на руках болезненно заныли. На висках и лбу выступила испарина. Он настороженно следил за каждым шагом противника. И вдруг наступило спокойствие. Отчетливо, с холодной ясностью он рассчитывал теперь каждое движение Корявого и свои собственные действия. Все ближе роковая черта, где должен сработать капкан.

Пора! – приказал себе Степан. Он взялся двумя руками за стежок и сильно толкнул его вперед. Скользнув по мерзлому корню, стежок упруго ударил в снег. Освобожденный ствол развернулся под собственной тяжестью и комель лиственницы скатился с пня, тяжело зарывшись в притоптанный сугроб. Вершина дрогнула. Почуяв недоброе, Корявый замер на тропе. В морозном воздухе звонко треснули сучья, и лиственница, скользнув по вершине соседнего дерева, стремительно обрушилась вниз. Жертва даже не вскрикнула. Через некоторое время осела снежная пыль, поднятая упавшим деревом. Степан поднялся и неторопливо подошел к месту трагедии. Перебитое тело помощника бригадира неестественно прогнулось под тяжестью ствола. Шапка отлетела в сторону. Задуваемые легкой поземкой, шевелились русые волосы на голове убитого. Лицо Корявого уткнулось в снег, и все отчетливее под ним проступало кровавое пятно. Сзади тихо подошел Иван. Братья стояли молча. Наконец Степан сказал:

-Пошли в охрану докладывать о несчастном случае, - по его лицу промелькнула мимолетная улыбка.

Резаный все время следил за своим помощником. Когда его накрыло кроной, упавшего дерева, он все понял и спокойно сказал:

-Корявому, кажись, капут, а покойнику долг можно и простить! – он длинно процедил слюну через желтые редкие зубы далеко в сторону на снег. Понаблюдав за двумя фигурками, он выматерился: - Ловко подстроили, сявки! Не подкопаешься!..

Когда братья подходили к костру, где охрана ожидала конца рабочей смены, на них, давясь злобой, хрипло залаяли овчарки. Степан вздрогнул…

Очнувшись от воспоминаний, он облегченно вздохнул. Стояла теплая августовская ночь. Подняв голову, он стал смотреть на мерцающее неровным светом темно-синее небо. Ему казалось, что к его прищуренным ресницам бесчисленные звезды дружески тянут свои холодные зеленоватые лучи. Прямо над головой – Млечный Путь, точно широкая река течет с юго-запада на северо-восток среди звездных берегов. Кругом непонятные шорохи, слабое потрескивание, шумное и теплое вздыхание коров, жующих бесконечную жвачку по темным пригонам. Едва слышно шелестит полуночный ветерок. Пахло до боли родным и знакомым с детства деревенским духом. Все также азартно за поскотиной били перепела. На пруду за огородами нудно скрипел одинокий коростель. Рядом на бревне неясно чернела фигура брата.

-Вот и дождались, Иван, теплой летней ночи, перепелиного боя, как по заказу, - Степан тронул брата за плечо, почувствовав ладонью остро выпирающие кости.

-Дождались, - голос Ивана дрогнул, - я смотрю… лучше бы и не видеть! – с горечью закончил он. Они оба подумали о повестках, принесенных председателем. – Пойдем лучше спать. - Иван поднялся с бревна и позвал брата.

В избе было все, как осталось после смерти матери. Над выскобленным до желтизны кухонным столом прибита полка, на которой высилась маленькая горка фарфоровых тарелок, почерневших и потрескавшихся от времени. На противоположной стене висели остановившиеся ходики с натянутой до предела цепью, и знакомая большая стрелка с загнутым концом застыла на циферблате. И братья, по молчаливому уговору, старались не нарушать порядок, который хранил еще ласковое и заботливое прикосновение материнских рук.

Степан спал на своем старом месте, это была широкая лавка, приткнутая к теплому боку русской печки, а Иван – на полу, подстелив себе под бок старую шубенку. До войны он спал с сестренкой на полатях.

Братья лежали молча, думая каждый о своем. Только свое-то у них переплелось между собой за время плена и заключения так, что давно уже стало общим. За печью монотонно и по- домашнему уютно почти без остановки стрекотал сверчок. Сон не шел.

Степан лежал с открытыми глазами, уставившись на темное окно, в правом верхнем углу которого блестела яркая звезда. На память неожиданно пришло одно из редких материнских писем, что доходили до Колымы. Отчетливо выплыли в памяти корявые буквы, написанные материнской рукой: «Сынок, твая Наташа вышла замуш, щас живет в райвоне по улице Садовой 17. Люди говорят душа в душу живут. Мужик ее не нашенский – пришлый. Ты уж прости ее сынок…» В этом месте корявая писанина была залита слезами. Больно защемило сердце…

Степан хорошо помнил тот последний июльский вечер, когда они были вместе с Наташей. В памяти остались ее большие лучистые глаза, а черты лица постепенно стирались безжалостным временем. И он с горечью подумал: « Я-то Наташу простил, а вот кто меня простит». – Он физически чувствовал чудовищную несправедливость, которая лишила его обычного человеческого счастья. И он все чаще и чаще задавал себе вопрос, кто виноват в страшном разгроме наших войск в первый год войны? И почему именно на него и тысячи других солдат взвалили эту вину после Победы. И почему ему в течении тринадцати лет была уготована жизнь под дулами немецких, а потом своих, советских, автоматов? Почему, наконец, едва освободился – снова повестка в прокуратуру? И будет ли этому когда-нибудь конец?

Степан стиснул челюсти до зубовного скрежета, к горлу подступил горячий ком. Справившись с волнением, он твердо решил: пока не успели посадить вновь, он должен увидеть Наташу. Он должен пойти в райцентр. Сон пропал окончательно. А Иван уснул, слышалось ровное глубокое дыхание. Степан осторожно встал и тихо, стараясь не разбудить брата, вышел на крыльцо. Уже было далеко за полночь. Долго сидел он приступке крыльца и смолил одну самокрутку за другой. В голову лезла разная мелочь из далекого детства, точно мозг щадил усталого до предела человека.

Вот он рассадил себе ногу обломком стекла, а мать ругает его и перевязывает рану чистой тряпкой. То они собрались по ягоды. Им с Иваном не хочется идти в лес, лучше на озеро купаться. Но мать строга. Они тянутся за ней следом, сгребая пыль босыми ногами. И вот оно, мальчишеское счастье: далеко по лесу разносится крик черного дятла – желны: « Пи-и-ть, пи-и-ть!»

Мать суеверна, она часто крестится и сердито бормочет: «Вот чертова головешка, прости меня, Господи, ворожит погоду!» – и поворачивает домой. Радостные ребятишки бегом припустили в деревню. Если бы у них было время оглянуться, они бы удивились, какой теплой и ласковой улыбкой провожает их строгая мать.

… Степан вошел в избу, когда на востоке занималась заря. Он тихо прокрался к лавке и снова лег. Окно совсем посветлело, звезда пропала. В комнате стоял предрассветный полумрак. Утренний сон брата был беспокоен. Он метался на шубе, глухо вскрикивал: Ивану снилась зона…

По лагерю разнеслась новость: этап пригнали. Серыми тенями потянулись к воротам заключенные, где в окружении конвоиров толпились вновь пригнанные. Вдруг кто-то удивленно крикнул:

Тимохин, а как ты сюда попал? – лагерники разразились злорадным издевательским смехом: - Тебе же говорили, что менты ждут тебя на свободе…

Иван вздрогнул, словно кто-то его ударил. Он стал пристально всматриваться в сбившуюся колонну посреди плаца и сразу узнал в ней Петра Тимохина, своего соседа по нарам, имеющего такую же статью, что у них с братом. У Ивана болезненно сжалось сердце, зашумело в висках: «Недолго же ты пробыл на воле, и двух месяцев не прошло».

Тимохин остановившимися глазами смотрел на окружающих. Он никого и ничего не видел вокруг себя. Неожиданно руки у него стали медленно подниматься, глаза вдруг забегали, и он закричал страшно, с нечеловеческой силой:

-Кровопийцы, фашисты проклятые!.. – Его голос сорвался на пронзительную фистулу: - Бей фашистов! – он метнулся к ближнему конвоиру, молодому солдату: - Дави гадов! – и схватил охранника за горло. Тот от неожиданности выронил автомат и захрипел полузадушенным голосом: «Мама!»

После секундного замешательства качнулась, заклокотала толпа заключенных.

-Стоять, всем стоять! Мать вашу!.. – закричал лейтенант, начальник конвоя. Он выхватил из кобуры пистолет, вскинул руку вверх и нажал спусковой крючок. С ближней вышки рокотнула пулеметная очередь.

-Конвой! – командовал лейтенант. Солдаты изготовились к стрельбе, наставив автоматы на заключенных. – Не шевелиться, перестреляю, сволочи! – орал начальник конвоя.

Толпа замерла.

Только Тимохин, нечленораздельно мыча, держал мертвой хваткой солдата. Конвоир судорожно сучил ногами по земле, хрипы становились тише. Лейтенант подошел ближе, нагнулся и, приставив ствол пистолета к затылку Тимохина, выстрелил. Тело заключенного обмякло. Из-под него с щенячьим визгом вылезал молоденький конвоир. Он испуганно глядел на убитого, держась руками за свое горло. Тимохин так и остался лежать в лагерной пыли, с вытянутыми перед собой руками, прильнув щекой к колымской земле.

Иван проснулся в поту. Учащенно билось сердце. Он провел ладонью по лицу, словно прогоняя кошмарное видение. Не сразу он проснулся окончательно: наконец понял, что дома, а не в лагере. Но радости от этого открытия не было, наоборот, навалилась безысходная тоска. В предрассветных сумерках он оглядывал, будто в первый раз, родную избу, осиротевшую без матери. Иван невольно посмотрел на противоположную стену, где с раннего детства, проснувшись утром, всегда видел отблески красноватого пламени и мятущуюся черную тень матери, изломанную, угловатую. Но печь не топилась, и матери не было. И ему вдруг пришла мысль, что никуда он отсюда не уйдет. От этой мысли по спине побежали мурашки, в груди похолодело и наступило неожиданное спокойствие. Иван глубоко вздохнул:

-Степан, ты спишь? – окликнул он брата.

-Нет, не сплю.

-Сон приснился, - заговорил Иван. – Петра Тимохина во сне увидел… как убили его…

-То-то ты стонал, - ответил Степан.

-Помнишь, Степа, как в детстве мы в это время ходили ловить ершей на ночь. Какие ночи, прямо маслянистые! На берегу костер горит. Пламя потрескивает, и искры – крупные, летят высоко-высоко…

-Ты про че это, Иван?

-Да так! – и неожиданно посмотрев на брата в упор, спокойно сказал:

-Ты, Степа, как хочешь, а я из дома никуда не пойду. Пусть меня из него вперед ногами выносят.

Степан откинулся на подушку и молча смотрел в потолок. Как-то очень просто, обыденно дошел смысл сказанного братом, и он подумал: «Стоит ли того наша жизнь, чтобы за нее держаться?»

Ответ на этот вопрос он искал всю ночь, смоля самокрутку за самокруткой. И ответ у него уже, конечно, был готов. Да-да, готов! Но прежде ему нужно увидеть Наташу. Он закрыл глаза, мучительно пытаясь вспомнить ее полузабытый образ. Черты лица исчезали, расплывались, точно смотрел на нее через оконное стекло, все залитое дождем. И опять светились только одни глаза. Это раздражало, и он мысленно твердил: «Я должен, я должен увидеть ее!» А после, черт с ними, пусть привязывают бирку на левую ногу и сбрасывают голого в яму…

Его много раз заставляли хоронить своих товарищей по лагерю. Последний раз он хоронил Петра Тимохина. Теперь пришла его очередь… у него вдруг возникло злорадное чувство: «Не-е-т, звери, теперь-то я не ваш! Уж как-нибудь сам разберусь в своей судьбе, а не вы, свинцовоглазые!» Это внезапно возникшее чувство свободы придало ему уверенность, оно было настолько сильным, что он не мог уже отказать себе в удовольствии посмотреть последний раз в эти равнодушные, жестокие глаза. Он подошел к той грани, отступать от которой уже было нельзя…

Наступило раннее утро. Над прудом за огородами густой шапкой поднимался туман. Растекаясь по низинам, он постепенно заливал белой мутью огороды, по проулкам прорывался на деревенскую улицу, укрывая неприглядные, почерневшие от времени дома, глушил все звуки. На буро-зеленой картофельной ботве, на нежных листьях огурцов, на перезрелых лопухах оставлял мириады росинок, которые сверкали и переливались в лучах восходящего солнца. Вместе с солнцем проснулся и прохладный ветерок. Утро было ясное и прохладное.

Братья находились во дворе, который был когда-то перекрыт от сеней до пригона. Сейчас от перекрытия остались только голые жерди, с застрявшими кое-где остатками почерневшей соломы. Они работали молча, сосредоточенно, точно делали давно привычную повседневную работу

Иван подкатил старую сосновую чурку, знакомую еще с детства и, встав на нее, стал привязывать веревку к одной из жердин. Привязав веревку, он потянул ее двумя руками, попробовав на крепость, и аккуратно расправил петлю. Спрыгнув с чурки, он также молча пошел в глубь двора, где лежали остатки дров, сложенные в поленницу, и выбрал толстое полено. Подобрал тут же валявшуюся на земле старую доску, поднес к петле.

-Помоги! – попросил он Степана. Вдвоем они придвинули чурбан. Затем Иван на некотором удалении поставил толстое полено и положил на полено и чурку доску, так что висящая петля пришлась примерно посредине изготовленной скамейки… с побледневшим лицом Иван опустился на скамейку. Степан сел рядом. Не сговариваясь, они одновременно свернули по толстой цигарке и задымили. Долго они так сидели. И Степан малодушно подумал! «Может сейчас все кончить, одним разом, вместе с Иваном?» И сразу же отогнал эту мысль: «А Наташа? Потом, успею еще!» Так же не сговариваясь, они стали смотреть друг на друга. Степан вдруг протянул руку и погладил брата по волосам- А ведь ты, Ваня, седой! – они медленно поднялись. Иван со всхлипом обнял брата, крепко прижавшись к его телу. Степан проговорил:

-Я догоню тебя, Ваня. Слышишь, вечером догоню. В район надо мне!.. – И задыхаясь от ярости, прошептал: - Я посмотрю гадам в глаза! Понимаешь, в глаза! В этап я не пойду, слышишь, не пойду!

Иван отстранил от себя брата.

-Ладно, Степа, иди… я посижу еще маленько, попрощаюсь с домом, с небом. – Он посмотрел на него и виновато улыбнулся: - Тяжело вот так, сразу! А ты иди. Я посижу еще тут… дома…один…

Степан повернулся и, ссутулив широкие плечи, медленно пошел со двора.

По пути в районное село его подобрал колхозный грузовик. Отказавшись от приглашения шофера ехать в кабине, он залез в кузов и устроился на деревянной скамейке, закрепленной между бортами сразу за кабиной грузовика. Дорога тянулась знакомыми гривами и перелесками. Делая большую дугу, она огибала болото, покрытое низкорослым березняком и мелкой осочкой, где по осени обильно вызревала крупная клюква, брать которую было неудобно: острая и жесткая трава резала руки. Через болото тянулась тропа, петляя между мочагами, она почти наполовину сокращала дорогу до районного села. Восемнадцать километров пролетели незаметно. В райцентр приехали близко к полудню. В центре поселка Степан стукнул ладонью по крыше кабины. Грузовик остановился. Шофер, молодой парнишка, приоткрыл дверцу кабины и окликнул спрыгнувшего пассажира:

-Земляк, если че – жди здесь, я вечером назад поеду!

Степан поднял изрезанное морщинами лицо, посмотрел на шофера, пытаясь припомнить его фамилию, и с горечью подумал: «Выросли. Уходил на фронт – сопляками были. Сейчас – женихи».

Дверца захлопнулась, и грузовик тронулся. Оставшись один на краю дороги, Степан перешел неглубокий кювет, весь замусоренный каким-то железом, битым кирпичом и бутылками, и вышел на посеревший от пыли и дождей деревянный тротуар. Улица была пустынна, если не считать старухи с батожком и сумкой, одиноко бредущей по тротуару. Резкий звук батога разносился далеко вокруг. Степан невольно поежился и пошел следом. Совсем рядом была площадь, на ней пересекались улица Ленина с Садовой. На площади возвышались здания райисполкома, райкома и прокуратуры. Степан вышел на перекресток, постоял немного в раздумье и свернул на Садовую.

Он медленно шел по нечетной стороне улицы. Номера уменьшались. 33, 31… и вот он уже видит невысокий крестовый дом под круглой крышей. Он все медленнее и медленнее подходит к нему. На калитке, плотно сбитой из досок, во все полотно мелом написана цифра «17». Знаки выведены неровно, наверняка слабой детской рукой. Окна дома завешены простенькими шторками, двор пустой. От волнения у него прилипли ноги к тротуару. Глядя на зашторенные окна, он почти с облегчением вздохнул.

-Однако, нет дома никого! – пробормотал Степан. – Это и к лучшему… Что я ей скажу, да и не узнает она меня, - уговаривал Степан себя, заранее уверенный, что войти в дом у него не хватит сил. Да и зачем заходить? Кто ему дал право причинять боль человеку, которого любил самой светлой и чистой любовью!

«Хоть рядом побыл!» – больно заныло сердце. Степан двинулся по улице дальше. Долго он так ходил около дома. И не привязан, а уйти не мог. Проходя очередной раз мимо калитки, он вдруг услышал за спиной тонкий детский голосок:

-Дяденька, вы не нас ищете? – Степан резко обернулся и похолодел: пятилетняя девочка смотрела на него большими лучистыми глазами.

«Господи!» – поразился он: полузабытые Наташины глаза строго разглядывали его, и он отчетливо вспомнил ее лицо. У Степана потемнело в глазах. Ему вдруг страшно захотелось кинуться к девочке, прижать ее слабенькое тельце к своей груди и замереть… испугавшись своего внезапно возникшего порыва, он торопливо проговорил: - Нет-нет, девочка. Я просто так, гуляю!

На Степана недоверчиво смотрели детские глаза. Не выдержав изучающего взгляда, он повернулся и, не оглядываясь, пошел к перекрестку.

Перед зданием прокуратуры он невольно замедлил шаги. Над крытым крыльцом висела обшарпанная вывеска – по голубому полю черные буквы. Степан поднялся на крыльцо, перевел дыхание и толкнул дверь. После уличного света его объял сумрак. Он остановился, давая привыкнуть глазам. Застойный воздух был пропитан сыростью, горьковатой бумажной пылью, затхлым мышиным запахом, и над всем витал всепобеждающий, неистребимый дух канцелярщины. Наконец, привыкнув к полумраку, он медленно пошел по коридору, невольно ступая с носка на пятку, стараясь погасить четкие и резкие звуки каблуков, ненадолго останавливаясь около каждой двери. Наконец он встал и завороженно смотрел на коричневые двери с маленькой табличкой, где была написана цифра 6. Степана бросило в пот: это был кабинет, указанный в повестке. Он осторожно взялся за дверную ручку. Неожиданно легко, без дверного скрипа, дверь открылась. Небольшая комната была ярко освещена солнцем, в затененном углу стоял большой двухтумбовый стол, заваленный бумагами и папками скоросшивателей. За столом в светлой рубашке с расстегнутым воротом сидел молодой следователь. Габардиновый серый пиджак был накинут на спинку стула. Следователь поднял глаза и вопросительно посмотрел на вошедшего. Степан сделал пару шагов к центру комнаты и остановился. Солнце било в глаза. Степан щурился

-По какому вопросу? – следователь прикрыл папку и отодвинул ее в сторону

-Сидельников я, Степан, гражданин начальник. Неделю как из лагеря, семь лет мантулил. Голос у Степана выходил глухой, клокочущий, в груди все сильнее и сильнее назревала ослепляющая злоба. Чувство страха и гипнотической скованности, которая всегда и у всех невольно возникает в данных учреждениях, прошло. Степан уже с открытой ненавистью смотрел на молодое самодовольное лицо

-По пятьдесят восьмой сидел… так что заарестуй!

-Ты, Сидельников, не горячись. Всяких видали, - усмехнулся следователь. – Арестованных сюда приводят, а ты сам пришел. – Он порылся в папке и достал бумаги. – А где твой брат, Иван?

-Брат уже далеко, - загадочно проговорил Степан.

-Впрочем, все равно, - следователь встал со стула. – вы не подследственный, товарищ Сидельников, а я не «гражданин начальник»! – официальным и торжественным тоном говорил следователь, доброжелательно поглядывал на Степана.

У Сидельникова неприятно засосало под ложечкой. Он стал догадываться… И все равно, как молотом, его оглушили последние слова: «По решению областного суда вы реабилитированы. Судимость снята за неимением в ваших действиях состава преступления во время военных действий!»

Зазвенело в ушах, точно вернулась фронтовая контузия, ослабли ноги. Он что-то нечленораздельное произнес, неловко взмахнул руками и вдруг закричал:

-Будьте вы все прокляты-ы! – развернулся и, шатаясь, вышел из кабинета. Уже на крыльце блеснула робкая надежда:

«Быстрей, быстрей!..»

Он бегом кинулся по улице. Громко бухали шаги по деревянному тротуару. Люди испуганно шарахались и удивленно смотрели вслед бегущему человеку с безумными, лихорадочно блестевшими глазами. Кончилась улица, и Степан уже бежал по полевой дороге. Пот заливал глаза, горячий комок застрял в горле, не хватало дыхания, но бегущий не замечал физической усталости. Было только одно желание: как можно скорее оказаться у себя дома!

Вот и отдельно стоящая береза на гриве, около которой свороток на прямую дорогу через болото. Вдруг около березы засигналила автомашина. Степан ничего не видел и никого не слышал вокруг себя. Он непонимающе глянул на высунувшегося из кабины шофера и свернул на болото. Шофер удивленно присвистнул, пожал плечами, провожая взглядом человека, пока тот не скрылся в болотном чапыжнике. Затем захлопнул дверцу кабины, еще раз посмотрел на болото, и грузовик запылил по дороге.

А Степан все бежал и бежал, проваливаясь и падая на вязкой дороге. До жаркого тумана в глазах гнал себя безжалостно вперед. Наконец болото кончилось, начался выгон, за ним – поскотина. Степан легко перемахнул изгородь в три прожилины, и напрямик, через огороды, побежал домой. Остановился он только около своей изгороди и медленно подошел к калитке.

Уже смеркалось. В глубине двора висел человек. Степан открыл калитку и, шатаясь, пошел по ограде, не спуская глаз с брата. Из груди вырвался жалобный стон. Обняв закоченевшее тело, он рухнул на колени и замер. Долго он так стоял молча, не подавая признаков жизни. Потом стал медленно раскачиваться и вдруг запел хриплым и страшным голосом колыбельную песенку:

Баю-баю, баеньки,

Спите детки маленьки.

Спи, Иван, спи, Степан,

Сладкий сон приснится вам!

Где-то на краю деревни завыла собака, потом вторая, третья… А хриплый голос все пел и пел, за спиной у него, на горизонте, непрерывно полыхали безголосые зарницы.

Шел август – на полях поспевали хлеба.