Надежда Аншукова (2 часть)

Как там, в детстве?

/Подборка подготовлена специально для «ЗР»/

Строители

С раннего утра до ночи

муравьи опять хлопочут…

Раздаётся тут и там —

«бум-бум-бум», «бам-бам-бам».

Им работа — словно песня,

потому что дружно, вместе

строят дом себе большой —

недалёко, за рекой.

Молча, быстро — друг за другом,

без усилий и натуги,

муравьи несут, несут —

кто соломинку, кто жгут,

чтоб связать дощечки крепко,

а картон скрепить прищепкой.

То-то будет ладным дом,

и не тесно будет в нём.

Радуга

Изогнувшись коромыслом,

красочная полоса

над лесочком вдруг повисла,

чтоб украсить небеса.

Серый зайчик, осторожный:

— Ах, морковь, как хороша!

Может, скушать её можно

по кусочкам, не спеша.

А медведь, сердитый очень,

прохрипел что было сил:

— Это с мёдом сладким бочка —

я медок всегда любил!

Тут лисичка подбежала,

села скромно на пенёк:

— Это сыр, — она сказала, —

вкусный плавленый сырок!

И заспорили все звери,

позабыв свои дела, —

долго не хотели верить

в то, что радуга была…

Гостья

К бабушке в деревню Таня

приезжает каждый год…

Дом, где синенькие ставни,

гостью с нетерпеньем ждёт.

Бабушка побелит печку —

снега первого белей!

Дед приладит над крылечком

деревянных голубей.

Занавески на окошках —

глаз от них не оторвёшь, —

рассыпается горошек,

где какой — и не поймёшь.

Для любимицы, для внучки,

приукрасился весь дом.

Стал в деревне самым лучшим —

каждым светится окном!

Мамины детки

Мама кошечка сначала

всех котят пересчитала:

раз, два, три, четыре, пять…

И потом уже гулять

отпустила на лужайку,

а сама — скорей к хозяйке! —

песенки ей петь, пока

не нальёт та молока.

Юная хозяйка Света

даст ещё и по котлете:

раз, два, три, четыре, пять —

Света учится считать.

…Детки, погуляв, вернутся —

молоко налито в блюдцах,

рядом по большой котлетке:

вот обрадуются детки!

«Зимняя мозаика»

Русский снег — благодатный и пышный…

Звон печальный над церковкой слышен

далеко-далеко на рассвете.

Сыплет снег сквозь небесные сети

и ложится легко и привольно.

Боже мой! Отчего же так больно

полоснуло в груди, возле сердца?

Русский снег… Словно девочкой в детство,

я к тебе возвращаюсь — беспечной.

Русский снег. Звон церковный. И — вечность,

пролегающая через жизнь.

***

По ту сторону зимы, ввечеру,

ни лампада не горит, ни свеча.

Стрелки медленно выводят свой круг,

все мгновенья за собой волоча.

По ту сторону зимы не сыскать

ни дороги, ни тропы, ни следов.

Лишь безмолвная разлита тоска

над снегами — без краёв, без краёв.

По ту сторону зимы — зеркала

собирают разметавшийся свет.

Я когда-то там, наверно, жила —

вечность целую, а может быть, две?..

***

В белом омуте спелой зимы,

в лёгком шорохе хрупких снегов

растворился наш город и мы,

растворился звук наших шагов.

Все земные приметы не в счёт,

если снег вдруг обрушил на нас

свой набег… и ещё, и ещё! —

свет холодный летел и не гас.

И была ли то ночь, день ли был,

разорвавший все складки небес?..

Снова начисто всё отбелил

снег, летящий наотмашь окрест.

***

Как сон, плыла над городом зима,

развешивая снег на чёрных ветках.

Встречали радостно её дома

в кокетливых беретках.

И старый дом, притихший старый дом,

ей отворял все тайные засовы,

гордясь умильно каждым этажом

и скрипом бестолковым.

Кряхтел, молодцевато набекрень

задвинув козырьки подъездов сонных,

молчал, раскачиваясь целый день, —

творя зиме поклоны.

***

Долго же тянутся зимние дни!

Тихо, под вечер, плетутся огни

жёлтой гурьбой —

строгим маршрутом иль так, наугад?..

В воздухе мутном огни мельтешат

над мостовой.

Крепче шубейку свою запахну,

грея у сердца чужую вину.

Мне бы сейчас

быстрых снежинок под мой сапожок,

вечно летающих наискосок, —

чтобы не раз

припоминать через месяц-другой

сонных огней утомляющий рой,

вечера этого шаг затяжной,

смутно очерченный город пустой,

снег, укрывающий всё не спеша, —

всё, что просила упрятать душа.

***

На прикрытой сумраком дороге

вьётся змейкой снежная пурга.

Далеко от отчего порога

увели несметные снега.

Пахнут смутой вольные просторы,

где в скитаньях истомилась грудь.

Снова колокольчик вёрстам вторит,

и летит стрелою санный путь:

мимо избы ладные мелькают,

купола — кресты аж до небес!

Вдоль дороги в лёгкой дымке тает

словно под слюдой уснувший лес.

И шальной, неукротимый ветер

бьётся, бьётся в гривах лошадей.

Вечность — от рассвета до рассвета —

пишет письмена рукой своей.

***

Зачем-то зимою качели

печально и тонко скрипят?..

А помнишь тот давний сочельник

и снегом засыпанный сад,

где солнца лучи золотые,

казалось, живою волной

стекали на ветки сквозные,

хранящие строгий покой.

Деревья под снегом осели —

расщедрился белый январь.

И в небо летели качели,

и где-то звонил пономарь!

Всё выше взлетали качели,

всё громче звонил пономарь…

О, если бы вымолвить смели

слова, что дарил нам январь…

***

Снег во поле ровный-ровный —

выровнять успела стынь.

Словно чёрные вороны,

на обочине кусты.

Растопыренные ветки

бьёт болезненный озноб.

Замороженный и цепкий,

осыпаясь на сугроб,

разметался иней тонкий,

отливая синевой.

Воздух, рвущийся и звонкий,

замер вместе с тишиной

в белом вытканном пространстве,

где скрывает тайны Русь.

Только здесь, для тайных странствий,

словом вещим заручусь.

***

Как эти белые снега,

что падают легко к ногам, —

на сон младенческий похожи,

на первый день, который прожит

после пустых и долгих лет,

на горсть серебряных монет,

рассыпанных на паперть нищим…

Февраль… А снег всё выше, выше

ложится, медленно кружа.

Ещё в беспамятстве душа

живёт, но, робко выскользая

из-под обломков лжи, — у края

снегов, уже нашла приют,

забыв, что горький есть июль

и горький мёд…

***

Инеем засыпаны деревья,

в стылых небесах дрожит луна.

Тихая, глухая сторона,

где в сугробах прячется деревня.

Время словно замерло навечно

в этой неподвижной тишине…

Будто бы на чёрном полотне

серебрится Путь неяркий Млечный.

Сколько же таких, по всей России,

деревень — забытых, но святых:

малых — на три дома — и больших,

утопающих в сугробах синих.

***

Белый иней плетёт кружева…

Стольный город боярский — Москва!

Что ни терем, то — краше, милей

не сыскать. Скрип тяжёлых дверей

в тишине переулков живёт,

где народец торговый снуёт —

по делам своим или же так —

прогулять распоследний пятак…

Ближе к ночи — везде факела.

Чёрт не брат нам — была не была:

и разбойничий свист вдалеке,

и верёвка в могучей руке,

и пожары… Горят терема…

Русь, Москва да седая зима.

***

Вдоль по улице раздольного села —

по снежку, да по хрустящему, пройдусь…

Здесь приют свой вековечный обрела

домотканая расцвеченная Русь.

Колокольный звон с утра разнёс

торжество земное — от избы к избе.

И рождественский крепчающий мороз

не сумеет сердце выстудить тебе.

Даже голуби ликуют в небесах,

высоко кружась, — и взглядом не достать…

И сусальная стекает благодать,

оседая на устах и на руках.

***

Восторженный и хрупкий первый снег,

летящий осторожно на рассвете,

наверное, откроет новый век,

по доброй и проверенной примете.

Откликнется на первый снег душа,

по нотам собирая вальс желанный…

А снег всё будет падать и шуршать,

всё падать, словно гость мой долгожданный,

который душу разбудить сумел,

помог услышать музыки основу,

легко в одежды белые одел

и музыку, и трепетное слово.

***

Индевелые сумерки бьются,

и осколками падает вечер

на сутулые смуглые плечи

переулков и улиц, что жмутся

к фонарям, одиноким и тонким.

Круг за кругом бегут, ускользая,

вереницы огней и, качая

тусклый свет, пропадают у кромки

горизонта, сливаясь со стужей…

***

…Но потерять дано лишь мне.

Напрасно сердце шепчет сказки.

Январь. Скользят мои салазки

в далёкой тихой стороне,

где в белом месиве зима

расставила свои заслоны,

где воздух кажется калёным

и царской кажется сума,

холщовая. Зима. Январь.

И снег, которого так много!

И бесконечная дорога

сквозь неразбавленную хмарь.

***

Наверно, печалится нынче февраль…

Но сладостно сердцу растаять в истоме.

И яблок — разнеженная пастораль

рассыпалась томно по рыжей соломе.

И запах медовый, целуя в уста,

тончайшую вязь осторожно свивает,

и грустная, медленная темнота

все шорохи зимние плавно качает.

Но миг переломный уже недалёк:

по горнице стелется полночь устало,

и звон мелодичный истаял, истёк

в настенных часах, предвещая начало

дыханью прозрачных ветров поутру

и первой капели, с небес отогретых…

Февраль, о февраль! — я с тобою умру,

чтоб снова воскреснуть с весенним рассветом!

***

Художник, нарисуй январь молочный,

где хрупкий снег свои тире и точки

всё сыплет из небесной кладовой!

Художник, нарисуй январь… Какой? —

такой, где краски белыми стихами

ложатся на картину, где меж нами —

хрустящий снег, длинный санный путь

и тихие слова: «Мой друг, побудь

со мной в заснеженный январский вечер,

поставь зажжённые на столик свечи

и говори со мною до рассвета

под скрип и вой разгневанного ветра…»

Художник, нарисуй январь…