Кавалерийская армия, часть 2

Автор статьи шведский генерал-майор (в отставке) Карлис Неретникс

Есть (весьма) веские причины прочитать статью капитана Андреаса Брау о «Шведской кавалерийской армии».

Описывая развитие и упадок кавалерии за последние сто лет, Брау подчёркивает опасность застревания в старой колеи при формировании новых вооружённых сил. Я разделяю его опасения. Существует риск, что мы создаём организацию, где «повторение того же самого» поглощает большую часть выделенных ресурсов, и на эксперименты с новыми методами и системами остаётся очень мало денег и времени.

Однако пытаться предсказать, что может стать критически важной системой в будущем, легче сказать, чем сделать. Продолжая описание Брау того, насколько это может быть проблематично, приведу два примера.

Перед Второй мировой войной практически все военно-воздушные силы – Германии, Великобритании, Швеции и т.д. – были убеждены, что «бомбардировщики всегда прорвутся». Это оказалось правдой, но с небольшими оговорками. Противовоздушная оборона, состоявшая в основном из истребителей (при поддержке радаров, созданных по тогдашним технологиям), оказалась значительно более эффективной, чем многие представляли или хотели себе представить. Это было продемонстрировано, в частности, во время Битвы за Британию летом-осенью 1940 года и британских бомбардировок Германии вплоть до 1943 года. В обоих случаях потери бомбардировщиков были очень высокими. Только после того, как союзники разработали дальние истребители, способные сопровождать бомбардировщики, потери британцев и американцев стали приемлемыми. Однако следует отметить, что британское бомбардировочное командование потеряло за войну 55 000 человек лётного состава. Тот факт, что концепция постепенно превращается во что-то достаточно эффективное, не означает, что она автоматически приводит к малым потерям. Война беспилотников на Украине также может служить таким примером.

Пример с бомбардировщиками показывает, как концепция, общепринятая теоретически в межвоенный период, но не проверенная на практике, не оправдала ожиданий, столкнувшись с квалифицированными мерами противодействия. Однако она пережила возрождение, когда мера противодействия – истребительная авиация – столкнулась с контрмерой – дальними истребителями, сопровождавшими бомбардировщики. Этот процесс занял около трёх лет.

Другим примером, демонстрирующим иной уровень сложности и иные выводы из того же эксперимента, является оценка танковых операций во время Гражданской войны в Испании 1936–1939 годов.

В России, где уже рассматривались оперативные прорывы, обширные обходы и продвижение в глубину вражеской группировки крупными механизированными соединениями, на основе опыта боев в Испании был сделан вывод о неэффективности такого типа операций в условиях современных средств противодействия, то есть при наличии квалифицированных противотанковых средств. Танку в принципе отводилась роль средства поддержки пехоты.

В Германии же был сделан противоположный вывод, и началось создание танковых дивизий, где основной упор делался на иную тактику, а не только на техническое развитие. Таким образом, итог одного и того же масштабного эксперимента – Гражданской войны в Испании – приводит к двум совершенно разным выводам относительно того, как следует развивать (танковую) организацию и тактику.

Если бы мне нужно было сделать какие-либо выводы из этих двух небольших примеров и примера Брау с кавалерией, то я бы сказал: не стесняйтесь теоретизировать, но без практических экспериментов или эмпирических данных существует большой риск упустить важные факторы в уравнении, и не забывайте, что один и тот же инструмент часто можно использовать по-разному.

Это означает, что я верю в эксперименты как в наших существующих подразделениях, так и в тех, которые создаются. Однако здесь есть баланс, который не так-то просто найти. Эксперименты не должны приводить к чрезмерному снижению боеспособности участвующих подразделений; в конце концов, подразделения должны обучаться вместе и применять одни и те же принципы лидерства и т.д., чтобы иметь возможность немедленно развернуться в случае необходимости.

Ещё один фактор, который следует учитывать, — это фактор повышения морального духа и мотивации, который подразумевает участие в экспериментальной деятельности. Интересно делать что-то новое и вносить свой вклад в развитие Вооруженных сил своей страны!

Не стесняйтесь теоретизировать, но без практических экспериментов или эмпирических доказательств существует большой риск упустить важные факторы в уравнении.

Предложение Броу о том, что молодые офицеры должны участвовать в разработке новых систем и принципов их применения, было успешно проверено ранее в Вооружённых силах. Создание как парашютных, так и «береговых» егерей в сороковые годы было в значительной степени инициативой молодых офицеров на уровне командиров рот, которые занимались этими вопросами, часто основываясь на собственных размышлениях об опыте Второй мировой войны. Руководители соответствующих родов войск, главнокомандующий сухопутными войсками и главнокомандующий военно-морскими силами, поддерживали эту деятельность, отправляя молодых офицеров на курсы, в частности, в Великобританию и Францию, для более подробного изучения того, как развивались эти функции там. Результатом в этих случаях стало создание Школы парашютистов и Школы береговой охраны, а также введение новых типов подразделений, ранее не существовавших в Вооружённых силах.

Если бы мне пришлось дополнять предложенные Брау меры, то одна из них представляется мне особенно важной: подготовка офицеров, способных разрабатывать системы и методы для новых или «новых старых» задач, а также находить способы использования существующих систем в других ролях. Помимо основательной теоретической подготовки по ведению боя и особенностям различных систем, необходим также опыт практического применения. В частности, различным школам следует уделять больше внимания ведению боя, то есть тактике и штабной службе, а также в целом уделять больше внимания «военным технологиям».

Что касается последнего, я лично убеждён, что и без того огромное значение технологий в бою будет ещё больше возрастать, и что потребность в мерах быстрой адаптации в ходе текущих войн станет обязательной. Здесь также было бы полезно, если бы академическая подготовка, которую получают все офицеры, в большей степени приводила к получению дипломов по техническим дисциплинам.

Я также считаю, что базовым условием гибкости при формировании боевых подразделений как в мирное, так и в военное время является прочное знание принципов работы подразделений. То есть, сочетание боевой техники, тактики, систем вооружения и личного состава. Этот опыт можно получить только через службу в подразделении. Эта часть развития офицера должна не только приобретать более высокий статус, но и рассматриваться как решающий фактор отбора для возможного повышения в должности. Ещё одной мерой по формированию широты знаний, необходимой для разработки новых идей и понимания новых ролей подразделений и систем, могла бы стать ротационная служба всех офицеров в начале их карьеры в другом подразделении, нежели то, где они обычно служат, например, в рамках подготовки командиров рот.

Безусловно, существует множество дополнительных мер, которые можно принять для повышения способности Вооружённых сил идти в ногу с развитием событий и повышения гибкости и адаптивности организации. Андреас Брау заслуживает похвалы за инициирование дискуссии. Надеемся, что она приведёт к новым размышлениям, предложениям и обсуждениям, но, что самое главное, конечно, это приведёт к конкретным мерам.

Отрывок из статьи капитана Йоссариана

…Андреас Брау описывает, как технологические и тактические изменения, от кавалерийских ударов XIX века до огневой мощи и окопов Первой мировой войны, преобразили военные действия. Эти масштабные изменения превратили ранее хорошо функционировавшие и господствующие концепции в устаревшие доктрины потерь. Брау сравнивает это со сменой парадигмы, что напоминает терминологию американского философа Томаса Куна. По мнению Куна, смена парадигмы — это момент, когда преобладающее мировоззрение в данной области становится несостоятельным и должно быть заменено новым.

Кун считал, что научное развитие происходит через серьёзные потрясения, когда длительные периоды «нормальной науки», где устоявшиеся теории направляют мышление, прерываются кризисами, ведущими к появлению новой парадигмы. Как отмечает Броу, с военной точки зрения, неспособность быть бдительным при смене парадигмы может быть чрезвычайно опасной. Ещё более опасно, если вы находитесь в середине фазы вооружения и при этом разрабатываете оружие в рамках старой парадигмы.

Однако Кун столкнулся с критикой, и, среди прочих, ему возражал теоретик науки Карл Поппер. Поппер считал, что развитие происходит не скачкообразно, а посредством непрерывного процесса выдвижения гипотез и попыток их фальсифицируемости, когда человек сознательно пытается опровергнуть то, что, как ему кажется, он знает, а не ждет краха парадигмы. Таким образом, фальсификация происходит, когда с помощью наблюдения или эксперимента можно продемонстрировать нечто, противоречащее предсказаниям теории, тем самым опровергая ее.

Теперь представим, что Томас Кун и Карл Поппер были бы не научными теоретиками, а современными военными теоретиками, которым было поручено анализировать и развивать нашу доктрину. Их базовый взгляд на развитие знаний, вероятно, привёл бы к двум различным подходам. Кун рассматривал бы долгосрочные модели ведения войны и, опираясь на них, пытался бы определить, когда мы приближаемся к смене парадигмы, когда новые технологии, новые методы ведения войны или изменившиеся оперативные условия делают преобладающую доктрину нестабильной. Его работа, вероятно, была бы сосредоточена на предупреждении о том, что, сохраняя доктрину, мы рискуем подготовить войну, которая уже уходит в прошлое.

Поппер, с другой стороны, работал бы методично, постоянно проверяя и пытаясь фальсифицировать доктрину. Он бы разработал систематические тесты, чтобы выявить слабые места до того, как это сделает реальный оппонент. Для него каждая неудача была бы точкой отсчёта, приближающей нас к устойчивой и адаптируемой доктрине.

Поппер и Кун никогда не приходили к согласию, но их совместные взгляды могли бы создать динамичную модель развития военной доктрины: Кун – разведчик крупных перемен, а Поппер – постоянный критик того, что мы принимаем как должное. В своей статье Брау приводит наглядные примеры большинства изменений военной парадигмы и их последствий. Поэтому я предпочитаю сосредоточиться на размышлениях Поппера о постоянных попытках фальсифицировать собственные теории, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Это подводит меня к вопросу: как мы можем фальсифицировать военную доктрину в мирное время?

Я полностью осознаю, что военная доктрина — это не то же самое, что научная теория. Однако я считаю, что аналогия между военной доктриной и научной теорией поднимает интересные вопросы, поскольку в обоих случаях мы стремимся проверить, истинно ли то, что, как нам кажется, мы знаем. Проверять военную доктрину на практике означает фактически применить её против мыслящего противника, действующего исходя из собственных целей и намерения победить, в условиях, когда ошибки имеют последствия. Проблема в том, что в мирное время это случается редко.

Мы можем изучать чужие войны, анализировать сражения и операции в иных географических и политических условиях, от Сталинграда до Харькова, но когда мы пытаемся применить эти уроки к нашему собственному контексту, существует риск сделать неверные выводы. Обстановка, противники, баланс сил и политические системы различаются в ключевых деталях.

Остаются лишь учения и военные игры. Это наши основные методы проверки, переосмысления и, возможно, фальсификации доктрины. Например, если мы построили нашу тактику, методы и процедуры на основе мира белых лебедей, то именно во время учений и военных игр мы должны постоянно исследовать, могут ли существовать и чёрные лебеди, для которых наши представления нуждаются в переосмыслении. Вопрос в том, используем ли мы учения и военные игры таким образом? Лично я считаю, что учения, в частности, часто становятся площадками для отработки применения доктрины, для закрепления её процедур, методов и тактики

А как насчёт военных игр? Да, военные игры — это великолепный инструмент для экономически эффективной проверки и отработки наших идей о том, как вести бой. Они эквивалентны симуляциям, где мы проверяем теории, и, как правило, должны использоваться чаще, даже на более низком тактическом уровне. Однако в большинстве случаев игры необходимо переносить в реальность, чтобы мы могли сделать реальные выводы. Мы делаем это в мирное время, проводя учения.

Если, как и Брау в своей статье, мы подозреваем, что находимся в процессе смены парадигмы в военном деле, возникает важный вопрос: как использовать, например, учения в качестве инструментов, чтобы попытаться фальсифицировать нашу собственную доктрину здесь и сейчас, прежде чем нам придётся подвергнуть её серьёзной проверке? Верны ли наши предположения, или на дворе 1913 год, и мы создаём «мощную кавалерийскую армию»? Ставки слишком высоки, чтобы не подвергнуть критическому сомнению как старые, так и новые истины.

Мы должны создать культуру, в которой нас поощряют терпеть неудачи. Неудача становится ключевой, если мы исходим из идеи фальсификации наших концепций. Если мы делаем всё правильно, именно неудача указывает нам на существование чёрного лебедя и помогает найти другой путь. Это послание уже передают наши высшие командиры, но нам ещё предстоит пройти долгий путь, прежде чем эта культура проникнет во всю организацию вооруженных сил.

Чтобы осмелиться попробовать и потерпеть неудачу, необходимо сначала понять, что это необходимо. Для этого необходим критически мыслящий офицерский корпус. Возможно, академизация подготовки офицеров может способствовать такому подходу в долгосрочной перспективе?

Следует рассмотреть возможность создания постоянных подразделений «агрессора»(OPFOR) во всех областях, которые будут имитировать действия противника, а также тестировать и разрабатывать новые концепции, чтобы затем бросать вызов регулярным подразделениям. Это даст подразделениям возможность столкнуться с новыми угрозами и попрактиковаться в адаптации к ним, одновременно оценивая эти новые концепции.

Другим инструментом могла бы стать, например, организация серии учений под руководством FOI(институт оборонных исследований) в сотрудничестве с боевыми училищами разных родов войск с четкой целью проверки прочности доктрины перед лицом завтрашних угроз.

Также, нам необходимо научиться использовать сотрудников с докторской степенью в разработке доктрин и сценариев, чтобы исследования и практика чаще пересекались. Этот (научный) ресурс, потенциал которого мы не используем в полной мере…

…Это сложная задача. Нам нужно пространство для опробования незаконченных идей с риском неудачи, и в то же время подразделения должны быть способны решать свои задачи здесь и сейчас. Когда время и ресурсы начинают поджимать, легко остановиться на проверенном, а это значит, что инновации рискуют остановиться на нескольких попытках.

Ещё одна сложность — извлечь уроки из различных инициатив и распространить их на все структуры. Успешный метод может сработать в рамках пилотного проекта, но легко застопориться, прежде чем получить широкое распространение, часто из-за отсутствия в Вооружённых силах чётких процедур и опыта быстрого перехода от тестирования к применению. Таким образом, легко формируется культура, в которой мы много пробуем, но редко меняемся кардинально.

Чтобы избежать этой зависимости, нам следует работать с тремя четкими циклами разработки:

• Экспериментальный цикл: формирования и подразделения, имеющие мандат и ресурсы для испытания новых методов, систем и организационных форм без требования немедленной оперативной готовности.
• Цикл готовности: подразделения, поддерживающие высокую боеготовность с использованием проверенных методов и оборудования.
• Цикл обучения: базовая подготовка призывников и повышение квалификации личного состава, где успешные методы работы из двух других циклов интегрируются и становятся нормой с первого этапа обучения.

Ключевым моментом является создание интерфейсов, связывающих циклы в обоих направлениях. Например, подразделения-агрессоры из экспериментального цикла встречаются с подразделениями готовности в более масштабных учениях для проверки и фальсификации доктрин и тактических планов действий (ТТП). После того, как новые методы доказали свою эффективность и были внедрены в цикл готовности, их можно затем внедрить в учебный цикл, чтобы следующее поколение солдат и моряков изучало их с самого начала.

Для полноценной работы этой системы офицерам и офицерам-специалистам также необходимо переходить из одного цикла в другой в течение своей карьеры. Те, кто опробовал новые концепции в экспериментальном цикле, переносят этот опыт в цикл подготовки и могут преобразовать идеи в эффективные операции. Те, кто служил в учебном цикле, могут использовать практический опыт подразделений, отвечающих за подготовку, и одновременно понимать, какие возможности необходимо развивать с нуля в следующем поколении. Такая циркуляция формирует как общее понимание, так и культуру, в которой изменения становятся естественными.