5 KRIGENS SKRALDEMAND
Я должен был стать руководителем особой программы от датской группы по разминированию (DDG) на Кавказе. Если быть более точным - в Ингушетии и Чечне.
10 недель, весной-летом 2000 года, я и еще несколько бывших егерей проходили специальную подготовку в казармах Фарума, где Вооруженные силы Дании вместе с DDG сделали из нас экспертов по обезвреживанию взрывных устройств.
Мы узнали, как работать с миноискателем. Узнали о медленной и смертельно скучной, но очень важной процедуре захоронения и уничтожения мин в земле. Узнали разницу между самыми разными типами противотанковых и противопехотных мин, гранат, бомб, ракет и других боеприпасов.
И, конечно, как все это уничтожить.
Все для того, чтобы я мог действовать как "мусорщик" войны и помочь решить огромную проблему утилизации закопанных мин в странах Третьего Мира.
Особенно сильно страдали от мин и неразорвавшихся боеприпасов в Афганистане, некоторых странах Африки, Азии и на Балканах. И, конечно же, на Кавказе.
DDG имела организованные гуманитарные программы по разминированию во всех этих регионах. Во многих из них еще шли боевые действия и там мины, к сожалению, оказывали устрашающий эффект не только на солдат, но и на гражданское население. Мины, бомбы и минометные снаряды, которые не взорвались из-за технических ошибок или брака изготовителя, каждый год уносили жизни и калечили десятки тысяч людей и скота.
На Кавказе к северо-востоку от Турции и на Черном море, где Европа встречается с Ближним Востоком и Азией, данная проблема огромна. В регионе проживает до 50 различных народов, расселенных по небольшим республикам, которые после распада Советского Союза вели вооруженные конфликты в течение последних 15-20 лет .
Этнические конфликты, военные преступления, преступность мафии и терроризм здесь обычное дело, и многие наверняка помнят теракт против Школы №1 в североосетинском селе Беслан 1-3 сентября 2004 года.
В день открытия после летних каникул около 30 чеченских и исламистских боевиков, вооруженных автоматами Калашникова, гранатометами и взрывчаткой, заняли школу, рассчитанную на 900 учеников. Неуклюжая и беспорядочная операция по спасению заложников, проведенная полицией, солдатами и гражданскими лицами, вылилась в гибель 330 человек, более половины из которых - дети.
Российско-чеченский конфликт начался, когда небольшая и непризнанная республика Чечня в 1991 объявила себя независимой после распада Советского Союза. В течение десятилетия русские солдаты сражались с чеченскими повстанцами. Это привело страну в руины, погибли десятки тысяч людей, многие были искалечены.
Предполагалось, что на конец 2000 года в стране находятся около одного миллиона мин. Это при населении в один миллион человек! Поэтому ни одна другая страна в мире так не страдает от противопехотных мин, как Чечня. Только в 2002 году, по самым приблизительным оценкам, 5700 человек погибли или получили ранения от мин, из них 1000 - детей. Прибавим к этому искалеченный и убитый скот.
Это особенный аспект проблемы противопехотных мин, потому что население страны живет своей жизнью - жители страны должны передвигаться, используя поля, дороги и тропы; дети должны ходить в школу, или работать в семьях фермеров, скот необходимо пасти, люди ездят в города на рынок. Иначе жизнь в стране встанет и не будет самого необходимого для существования.
В идеале, приступать к разминированию надо было бы немедленно, но в 2000 году это было невозможно из-за того, что шла напряженная борьба между чеченцами и русскими. Последние имеют более 100 000 солдат по всей стране, в первую очередь в столице - город Грозный.
Вот почему DDG начал сотрудничество с другими гуманитарными программами от ООН и ЕС, в основном со шведской SIDA, ведя программы по обучению местного населения как избегать мин и что с ними делать при обнаружении.
Это и была программа, которую я должен вести и развивать. Изначально ее запустили в лагерях беженцев в соседней с Чечней республикой - Ингушетия, город Назрань.
Ингушетия одна из самых маленьких и бедных республик на Кавказе, она граничит с Чечней на западе и имеет площадь в 3600 кв. километров, что примерно половина Зеландии (Дания), с населением менее полумиллиона человек. Добавим сюда несколько сотен тысяч беженцев из Чечни в лагерях по всей стране. На них мы и должны были сосредоточить усилия по информированию.
Мое путешествие в Назрань началось с пары ночей в гигантской и холодной Москве, столице России, где я быстро обнаружил, что подавляющее большинство москвичей терпеть не может кавказцев. Они считают их всех террористами и преступниками, отчасти потому, что большая часть русской мафии берет свое начало с Кавказа.
Впрочем, меня как руководителя программы волновали только проблемы следующих шести месяцев.
Мой ближайший соратник - также бывший егерь - Питер Коррел, вместе с которым я прошел курс разминирования.
Из-за плохой ситуации с безопасностью в Ингушетии, DDG требует, чтобы у нас была охрана. Четыре человека из местной полиции должны быть нашими телохранителями и обеспечивать нашу безопасность, когда мы идем на работу, с работы и ездим по лагерям беженцев.
Похищение людей ради выкупа является проблемой на Кавказе.
С 1996 по 1999 год было похищено около 1300 человек. Многие никогда больше не были найдены, попросту ликвидированы, когда за них не смогли заплатить выкуп, и еще около 500 человек до сих пор содержится в земляных ямах и темных влажных подвалах.
Риск похищения особенно велик для жителей Запада, которые считаются прибыльными целями и зовутся «ходячими деньгами». Многие журналисты и гуманитарные работники с Запада были похищены преступными группировками и местной мафией.
Один из самых обсуждаемых случаев - Камилла Карр и ее парень Джон Джеймс, которые в 1997 году поехали в столицу Чечни Грозный, чтобы открыть реабилитационный центр для детей, получивших военные травмы. Через три месяца после прибытия они оба были похищены чеченскими повстанцами, и в течение следующих 14 месяцев они оба подвергались пыткам и изнасилованию бесчисленное количество раз, прежде чем пара была освобождена с выкупом. Как британское, так и российское правительства отрицают, что они заплатили выкуп за их освобождение, и предполагается, что за их освобождение заплатил российский миллиардер Борис Березовский.
Именно в эту страшную реальность я и направляюсь, садясь на самолет поздно ночью в октябре 2000 года в аэропорту Домодедово, направляясь в Назрань.
Аэропорт окутан метелью, так что вылет задерживают на час. Русский капитан в большой меховой шапке только качает головой, идя к трапу, усиливая мой страх относительно безопасности полетов в этой стране. Спокойствию не способствует и плохая шумоизоляция салона "Туполева" и то, что при взлете попадал багаж с полок. Русские женщины, сидевшие рядом, как ни в чем не бывало, разглядывали глянцевые журналы.
Через несколько дней после приезда я наконец включился в работу.
Мне выделили небольшой офис с компьютером и принтером. В учительской, прилегающей к моему офису, я тренирую первую группу - 15-20 местных сотрудников. Все чеченцы, в основном женщины 20-40 лет, но есть два двадцатилетних парня. Они рассказывают мне о пережитых ужасах жизни за последние десять лет в своей стране.
Все живут в лагерях для беженцев и многие потеряли мужей, жен, детей или родителей, которые погибли или просто пропали без вести.
Но, не смотря на свое положение - или, возможно, из-за этого - они проявляют удивительную силу духа и активно включаются в работу по информированию населения о минных угрозах. По местным меркам работа оплачивается очень хорошо.
Мы организовываем наших подопечных в небольшие мобильные группы и отсылаем по всему региону сроком до недели. Это рискованно, так как они часто работают в районах боевых действий между русскими солдатами и чеченскими повстанцами. Однако наши усилия пользуются большим успехом, поскольку учителя попадают в труднодоступные районы, где почти никто не знает, как бороться с минами и что с ними делать.
Благодаря успеху мы расширяем набор. Как только об этом пронеся слух, нас сразу же буквально подвергли бомбардировке просьбами взять кого-то.
Особенно были настойчивы наши охранники, настаивавшие на кандидатурах своих двоюродных братьев, сестер и друзей. Двое из них были очень агрессивны, крича на меня и угрожая, что могут перестать охранять меня, когда я им говорю, что мы уже нашли всех кандидатов.
И это не единственная причина, из-за которой я немного под другим углом смотрю на людей, которым, по идее, должен доверить свою жизнь.
Надо сказать, что из-за опасной криминогенной обстановки в стране и постоянных похищений я не могу выйти один за пределы офиса - мои "охранники" повсюду следуют за мной. Ими я совсем не впечатлен. Они выглядят скучающими и непринужденными, и я им просто не доверяю. Если Питер или я попадем в беду, то они будут первыми, кто сбежит.
Сейчас они просто ярмо, которое я вынужден носить с собой.
Дом, в котором мы живем - отличная, закрытая от посторонних, вилла, построенная в так называемом "элитном" районе. Рядом с нами живет президент республики, и каждое утро мы видим как его бронированный "хаммер" в сопровождении черных автомобилей, набитых телохранителями, на высокой скорости покидает дом.
Район резко контрастирует с небольшой столицей, Назрани, где башни ветхих мечетей возвышаются над крышами города, где только несколько дорог вымощены асфальтом, на улицах в канавах течет мусор, а вокруг бродят коровы, куры и дикие собаки. Здесь мало магазинов, но много рынков, заполненных фруктами, овощами, мясом, цветами и другими предметами первой необходимости.
Дом мы делим с Датским советом по делам беженцев, который состоит из датчан и местных жителей. Главный здесь поляк Кристоф, свободно говорящий по датски. С длинными седыми волосами он выглядит как упрямый поклонник поколения Вудстока.
Кристофу за 40 лет, по профессии дипломированный архитектор, женат на датчанке, много лет проработал в этой отрасли, где отвечает за строительные проекты в лагерях беженцев.
Несмотря на то, что Кристоф очень прямолинеен и ведет себя жестко, как в профессиональном, так и в личном плане, мне он очень нравится.
Еще есть Энрике, приятный, спокойный и вежливый француз, который занимается логистикой в лагерях беженцев.
Среди прочих выделяется Харон, ответственный за наем местной рабочей силы. Это небольшого роста, но очень амбициозный и трудолюбивый чеченец, мечтающий уехать в Канаду, где он смог бы получить образование и начать новую жизнь с красивой женой и их ребенком.
Для меня хуже всего в нашей ограниченной жизни в изоляции то, что я никак не могу нормально бегать. К великому раздражению других обитателей дома, я каждую ночь бегаю вверх и вниз по лестнице из подвала на первый этаж. Но я убедил их, что мне нужно тренироваться, и они принимают это как есть. Я также выбил немного денег из бюджета на покупку оборудования для силовых тренировок и мешка с песком для бокса, который вешаю в подвале.
Поездки из дома и за город обычно идут в лагеря беженцев, где я помогаю нашим подопечным с обучением и изучаю, как беженцы усваивают нашу информацию.
Сотни тысяч беженцев представляют собой удручающую группу искалеченных, измученных и истощенных людей, которые годами жили в лагерях.
Многие дети здесь рождаются и ничего не знают, кроме лагерей, где десятки тысяч палаток стоят бесконечными рядами, разделенные грязными тропинками и небольшими дорогами. Семьи из 6-10 человек живут в палатках размером не более 20 квадратных метров, обогреваемых небольшой газовой плитой посередине и освещаемых парой подвешенных лампочек. И у них есть только несколько личных семейных фотографий свидетельствующих о жизни до всего этого.
Среди прочего, я посещаю семью, где 10-летний сын потерял обе руки и глаз во время прогулки и игры в лесу. Всю оставшуюся жизнь он будет сильно зависеть от своей семьи и не может даже сам ходить в туалет, есть или одеваться без них.
В другой семье я общался с мужчиной, который потерял обе ноги, когда он шел по полю со своей коровой и наступил на мину. Корова истекла кровью, а ему удалось доползти до фермы на обрубках ног. Благодаря помощи иностранной организации, которая специализируется на установке протезов пострадавшим от мин, он теперь может ходить и опираться на костыли.
Все беженцы, как правило, сильно зависят от помощи со стороны ООН и иностранных гуманитарных организаций, таких как Датский совет по делам беженцев, который ставят палаточные лагеря и раздают еду. Рис, мука и сухое молоко в дневных пайках — всего этого едва хватает для выживания. И условия за пределами лагерей беженцев не намного лучше.
Во время нашего путешествия по приграничным районам вплоть до самой Чечни мы узнаем, что многие чеченские семьи живут вместе с ингушскими, ожидая того дня, когда они смогут вернуться в свой дом в Чечне. Эти бедные, грустные и косматые люди сидят и ютятся в полуразрушенных домах перед дровяными печами.
В одной семье я получаю приглашение зайти в дом для чашки чая. В доме полно детей, но само семейство сильно пострадало от войны в Чечне. Мать сидит с мокрыми водянистыми глазами и показывает мне стопку фотографий. На одной ее дети, подростки. Двумя годами ранее они как-то ушли утром на работу в соседнюю деревню и не вернулись. Семья больше никогда о них не слышала, но уверена, что их захватили и расстреляли русские.
В школах, где мы проводим лекции, нет ни тепла, ни бытовых удобств - это просто ветхие деревянные бараки, где есть только дети, сбившиеся в кучку, и один учитель у стены.
Еще одно большее разочаровании - это посещение больниц в приграничных районах. Это просто неописуемые здания в аварийном состоянии, часто без стекол в окнах, которые просто закрыты, чем попало. Темные комнаты без света. Туалеты с обгаженными стенами. Пациенты, лежащие в грязных постелях с ампутированными конечностями и отсутствующим взглядом в потолок. У врачей и медсестер совсем немного примитивного медицинского оборудования.
Как здесь выживают пациенты - выше моего разумения. Я сам, как егерь, жил порой в крайне грязных и примитивных условиях, и знаю, как легко слабнет и сдается организм в таких условиях. Если вы не умерли от ран или болезни, то оставаться в подобном месте смерти подобно.
***
В конце зимы я еду в Грозный.
Во всем Кавказе не найти места более "загрязненного" минами и неразорвавшимися боеприпасами. Я еду туда для того, чтобы связаться с несколькими школами, которые хотят открыть у себя наше обучение. Это довольно рискованная поездка, боевые действия в городе все еще идут.
Каждый день русские выезжают со своих баз и располагаются на сотнях контрольно-пропускных пунктов (КПП) по всему городу, в которых они держат город в железном кулаке. Его направляют на все, что хоть напоминает сопротивление. Регулярно происходят бои с использованием тяжелого вооружения. Ночью русские укрываются на своих базах, а повстанцы вылезают на улицы и расставляют мины-ловушки. Таким образом, около 4700 русских солдат было убито в Чечне, с 1999 по 2002 гг. Потери чеченцев отличаются, в зависимости от того, кто об этом говорит. Русские говорят о 45 000, с 1994 года, когда началась первая война. Сами чеченцы, включая их известного лидера в изгнании Ахмеда Закаева, говорят о 250 000 убитых и стольких же пропавших без вести.
Мои охранники должны сопровождать меня в Грозный, но они откровенно "слабоваты" для этого. Я сомневаюсь, что они рискнут, чтобы спасти меня в непредвиденной ситуации, поэтому с удовольствием соглашаюсь на их просьбы обратиться за помощью к русским.
Таким образом, я еду, одетый в бронежилет, на заднем сидении внедорожника в компании с тремя огромными и молчаливыми русскими солдатами из элитных подразделений. Солдаты вооружены автоматами. Мои охранники из Назрани едут в другой машине сзади.
Путь из Назрани в Грозный занимает несколько часов и если бы Чечня не была зоной военных действий, то пейзаж решительно можно было бы назвать красивым. Мне открывался прекрасный вид на леса, ручьи и величественный горный хребет на юге, где выступал Эльбрус с его высотой в 5642 метра.
Но в стране идет война, и я вижу маленькие красные знаки с черепами на заборах вдоль полей. Это значит, что там есть мины. На самом поле я вижу туши крупного рогатого скота, погибшего ранее. С отвращением рассматриваю остатки нескольких собак, которых, похоже, накрыло одним взрывом.
Периодически мы останавливаемся на КПП, где бронетранспортеры и боевые машины пехоты укрываются за бетонными стенами. С их помощью русские контролируют все передвижения по дорогам. Однажды, когда мы проезжали КПП перед Грозным, внезапно БМП открыла огонь из 7.62 мм пулемета. Однако русский солдат-водитель в нашей машине поступил грамотно, не стал останавливаться, а просто выжал газу и как можно быстрее отъехал от КПП.
Мы въезжаем в город и сворачиваем в сторону центра. Город куда больше шокирует меня, чем я мог себе предположить. Выражение "город-призрак" здесь как нельзя более кстати уместно. Практически все дома разбиты, разрушены или несут следы боев. Немногочисленные люди перемещаются по улицам с сумками от рынка к дому. Даже русские солдаты, сидящие на своих бронированных машинах в разноцветной униформе, кажется, находятся под влиянием этой удручающей атмосферы. Они не выглядят дисциплинированными и сосредоточенными, как можно было бы ожидать находясь в зоне боевых действий, скорее небрежными и апатичными.
Вот и центр!
Мы припарковываемся и, в первый раз за всю поездку, русский, видимо командир группы, говорит со мной. Он идет со мной, а двое остаются здесь. Солдаты сразу занимают позиции у машины, направив стволы в противоположные стороны. Мои "телохранители" остаются в машине на расстоянии от нас, но один из них все же осмелился выйти и подойти ко мне. Ему нужно сделать фотоснимок, что я и разрешаю ему.
Русские немного встревожены поэтому мы быстро идем к школе. Нас встречает пожилая, седая и хрупкая женщина, которая видимо, является местным учителем. Она, кажется, ошеломлена нашим приездом и относится к нам с подозрением.
Кто этот иностранец, являющийся в окружении русских солдат и предлагающий ей помощь?
Через переводчика я объясняю ей мое задание, и она радуется при мысли о моих преподавателях.
Мы достигаем соглашения о том, когда должны придти учители, но я подчеркиваю, что в ситуации войны нельзя точно предсказать даты и время, когда они придут. Конечно-конечно, соглашается женщина и приглашает навестить школу еще раз.
Проходит еще несколько часов, я посетил еще несколько школ. Начинает темнеть и, хотя русские молчат, я понимаю, что самое время убраться отсюда. Мы снова проезжаем все КПП и выезжаем из города. Русские солдаты в приподнятом настроении. Их командир поворачивается ко мне и широко улыбается, демонстрируя золотой зуб. Кажется, солдаты успели выпить.
Надеюсь, я больше не вернусь в этот город-призрак.
На протяжении начала весны мы активно ездим в лагеря беженцев, школы и другие официальные учреждения. Питер и я удовлетворены своей работой. Программа развивается хорошо и мы должны подбираем себе замену в виде местной женщины Елены, прежде чем улетим домой. Но прежде происходит несчастный случай.
Питер проснулся утром и почувствовал, что у него парализована и онемела половина лица. Он выглядел более чем странно, и мы вызвали врача. Местный врач прибыл на старой машине скорой помощи, больше похожей на катафалк. Он одет в грязный белый халат и трубчатую меховую шапку. Почти всего его зубы - из золота. Врач диагностирует у Питера заболевание о котором я никогда не слышал.
На помощь ингушских врачей более рассчитывать не приходится, поэтому на следующий же день я улетаю вместе с Питером. Там его госпитализируют в больнице с диагнозом паралич Беллы, заболевание лицевых нервов, вызванное латентной инфекцией вируса герпеса.
Мне пришлось немного поругаться со своим руководством, доказывая, что я поступил правильно, сразу же отправив Питера в датскую больницу. Он быстро поправляется, доказывая мое утверждение, что быстрая госпитализация была оправданной. Я же немедленно возвращаюсь в Ингушетию и через несколько недель передаю все дела Елена. Она очень гордится своими успехами и новым статусом.
Я счастлив, что закончил свои дела в этой части света и наслаждаюсь весной в Дании. Бегаю трусцой в парке там, где я хочу и когда хочу. Радуюсь датским женщинам и пиву.
Меня также пригласили в детскую передачу Snurre Snups Søndagsklub на TV2 для того, чтобы я рассказал, как живут дети на Кавказе.
В конце концов, мне поступает еще одно предложение от DDG - та же программа, но уже в Афганистане. И я отвечаю «да».