Император Николай Первый (ЛСИ)

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ ЗНАМЕНИТЫХ ЛОГИКО-СЕНСОРНЫХ ИНТРОВЕРТОВ - РОССИЙСКИЙ ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ ПЕРВЫЙ И ЕГО «НИКОЛАЕВЩИНА».

Николай I правил Россией 30 лет – с 1825 по 1855 год. С точки зрения соционической классификации, по своему психотипу - логико-сенсорный интроверт (ЛСИ, «инспектор») с дополнительным усилением функций ЧС и отчасти БИ, с резко болевой, очень слабой ЧИ (интуицией возможностей). Создатель идеальной империи, в которой ничто не движется, не меняется и не происходит — если не считать естественно возрастающего мздоимства чиновничества и беспредела помещиков над крестьянами. Это ему принадлежит фраза, потом ставшая крылатой: «То место, которое я занимаю, не лучше места раба на галерах». Николай Павлович и в самом деле постоянно пребывал в трудах: он и собственноручно корректировал и утверждал ширину железнодорожной колеи, и отслеживал правильность вывесок на магазинах (даже в Нижнем Новгороде), и инспектировал солдат, и следил за соблюдением своими подданными им же установленного дресс-кода, и лично цензурировал Пушкина. На полицейском рапорте о выявлении в Петербурге либерально-интеллигентского литературного кружка Михаила Петрашевского император Николай тоже оставил собственноручную резолюцию: «Провести тщательное расследование. Зачинщиков расстрелять, остальных сослать на каторжные работы».

Почти во всех списках социотипов знаменитостей, от самых разных социоников, Николай Первый фигурирует в качестве характерного примера логико-сенсорного интроверта, «инспектора», «Максима». Почему его считают ЛСИ, а не экстравертами - СЛЭ либо ЛСЭ? Потому что для СЛЭ он был слишком регулярно-рационален (был марширующим «человеком на шарнирах»), и отнюдь не был по-маршальски сам от себя свободен, не был и импульсивен (ну, никак не Бонапарт, хотя и мнил себя сравнениями со СЛЭ Петром Великим). А для ЛСЭ в нем очевидно не хватало черной логики, умеющей пренебрегать мелочами и выделять в окружающем главное и полезное — нет, император был изрядно мелочен, он даже постоянно педантично тонул в мелочах (именно это подчеркивали его современники). Совершенно не было в нем и готовности к реформам, недостатком которой тоже редко страдают ЛСЭ (например, характерный ЛСЭ Мустафа Кемаль Ататюрк был великим реформатором, а сын Николая Александр Второй, тоже ЛСЭ, прославился своими реформами).

Очень мало в Николае Первом было и белой сенсорики — он никогда не отличался тягой к удобству и комфорту, мог месяцами спать на жесткой походной кровати, и заботливости к подчиненным в нем тоже совсем не было. Зато экстравертная «этика эмоций», находящаяся в ценностях у ЛСИ, у Николая Павловича в известной мере, и именно в характерном для ЛСИ манипулятивном виде, присутствовала и была его ценностной функцией. Проявлялась она, в частности, в том, что он любил лицедействовать, «изображать эмоции», менять свои эмоциональные маски при общении с людьми — частично ради своей забавы, но часто— ради их проверки и наблюдения за их реакцией (как позже и Сталин). Например, он мог принять своего старого и близкого знакомца, а ныне видного сановника, поначалу очень официально и холодно, а потом, вдоволь позабавившись реакцией, расхохотаться и похлопать того по плечу: мол, «не переживай, дружище, это я так пошутил». Император, как впоследствии и Сталин, любил подобные шутки. Был он также и типичным для ЛСИ «заединщиком», и даже антисемитом (что чаще всего встречается у типов «беты», а в самой квадре «бета» - чаще всего у ЛСИ), и издал специальную секретную инструкцию, запрещающую евреям занимать какие бы то ни было государственные должности. Наконец, его интуиция возможностей (ЧИ) была откровенно болевая, что маркерно для ЛСИ – царь не терпел никакой неопределенности, особенно ненавидел всякие «фантазии» и любые проявления многоцветья и плюрализма. Очень характерна именно для психотипа ЛСИ с его гиперрациональностью та система полностью ручного управления с персональным сверхконтролем даже в сущих мелочах, которую Николай установил над Россией. И, наконец, тоже очень маркерная именно для ЛСИ черта – его сознание постоянно было занято поиском врагов, внешних и внутренних, и без врагов, и без мести им, жить не могло.

Заметим, что в каждом человеке, занявшем престол, отчасти возрастают проявления экстраверсии и особенно черной логики. Это физиологический закон. Так происходит не только у людей, но и у обезьян, повысивших свой социальный статус. Поэтому, если мы желаем достоверно знать истинный тип Николая Первого, надо взглянуть на него глазами свидетелей его молодости, знавших его в те времена, когда он еще не был российским властителем. «Молчаливый, меланхоличный и мелочный» - вот таким вспоминали его юность очевидцы, рассказы которых собрал в 1839 году путешествовавший по России Астольф де Кюстин.

А в дневниках императрицы Елизаветы Алексеевны за 1825 год (ЭИИ по типу, формальной жены Александра I, фактически им отставленной), читаем:

«Как сейчас помню драки маленького Никса с Мишелем (Михаил — младший из сыновей Павла I – В.Т.). Никс был бедовый мальчишка: в припадке злости рубил топориком игрушки, бил палкой и чем ни попало бедного Мишеньку. Однажды, ласкаясь к учителю, укусил его за ухо; был, однако, трусишкою: от грозы под кровать прятался, а когда ему надо было вырвать кривой зуб, так боялся, что несколько дней плакал, не спал и не ел (черта, характерная скорее для детей-ЛСИ, чем для детей-СЛЭ — В.Т.). Зато, еще мальчиком, делал ружейные приемы, как лучший ефрейтор. Я и впоследствии никогда не видела книги в его руках: единственное занятие — фронт и солдаты... Уже молодым человеком, в Твери, в саду великой княгини Екатерины Павловны, статую Аполлона взорвал порохом, в виде забавы. Он и сам хорош, как Аполлон, только всё что-то не в духе: Аполлон, страдающий зубной болью... Недавно на ученье, перед фронтом, обозвал офицеров «свиньями» и грозил всех «философов» вогнать в чахотку. Как-то будет он царствовать?»

Из этих заметок непосредственной свидетельницы хорошо видна не только сильная ЧС Николая, но и его явно болевая ЧИ. Уже на основании одних только этих свидетельств его юности уже можно заподозрить Николая Первого в качестве ЛСИ, пусть и с дополнительно накачанными, особенно в период царствования, черной сенсорикой, осанкой «грудь колесом» и его неутомимой размеренной энергичностью (проявлявшейся главным образом в почти еженедельных переездах из Москвы в Петербург и обратно, чтобы всё контролировать лично, а также в любимой и тоже лично им руководимой тренировке масс солдат на шагистику).

Но всё же ЛСИ он был с усиленными ЧС и БИ (что влечет не только повышенную агрессию и злое отношение к людям, но еще и дополнительно ослабляет и так уже болевую ЧИ, а всё вместе это в свою очередь вызывает к жизни паранойю как самого правителя, так и пространства вокруг него). Современники, общавшиеся с Николаем Павловичем, не раз отмечали его талант культивировать вокруг себя атмосферу перманентного страха. О своих первых впечатлениях при столкновении с николаевскими чиновниками на таможне маркиз де Кюстин (умный политический аналитик и писатель, проведший год в России специально с целью ее изучения, много общавшийся и лично с государем) в 1839 году написал так:

«...Обилие ничтожных, совершенно излишних мер предосторожности при таможенном досмотре делает необходимым наличие бесконечного множества всякого рода чиновников. Каждый из них выполняет свою работу с такой педантичностью, риторизмом и надменностью, которые имеют одну лишь цель — придать известную важность даже самому маленькому чиновнику. «Уважение ко мне! Я часть великой государственной машины!» А между тем эти частицы государственного механизма, слепо выполняющие чужую волю, подобны всего лишь часовым колесикам. Меня положительно охватывала дрожь, когда я смотрел на этих автоматов: столько противоестественного в человеке, превращенном в бездушную машину. Если в странах, где встречается обилие машин, даже дерево и металл кажутся одушевленными, то под гнетом деспотизма, наоборот, люди кажутся созданными из дерева. Невольно спрашиваешь себя, что им делать с совершенно излишним для них разумом, и сразу чувствуешь себя подавленным, когда подумаешь, сколько надо силы и насилия, чтобы превратить живых людей в неодушевленных автоматов. В Англии я остерегался машин. Там этим созданиям рук человеческих недоставало лишь слова, тогда как здесь оно было совершенно излишним для живых машин, созданных (николаевским) государством. ...Вид всей этой массы шпионов, с таким усердием допрашивающих нас, довел меня до нервной зевоты, которая легко могла перейти в слезы — не надо мной, а над несчастным народом. Столько мельчайших предосторожностей, которые считались здесь, очевидно, необходимыми и которые нигде более не встречались, ясно свидетельствовали о том, что мы вступаем в империю, объятую одним лишь чувстом страха, а страх ведь неразрывно связан с печалью».

Далее де Кюстин писал: «Порядок, терпение, воспитанность, вежливость, уважение, естественные и нравственные отношения, существующие между теми, кто распоряжается, и теми, кто выполняет, одним словом всё, что составляет главную прелесть хорошо организованных обществ, и в чем заключается смысл существования политических учреждений, всё сводится здесь к одному единственному чувству — к страху. В России страх заменяет, вернее, парализует мысль. Когда чувство страха господствует безраздельно, оно способно создать только видимость цивилизации. Что бы там ни говорили близорукие законодатели, страх никогда не сможет стать душою правильно организованного общества, ибо он не создает порядка, а только прикрывает хаос. Где нет свободы, там нет души и правды». «Сколь ни объятна эта империя Николая, она не что иное, как тюрьма, ключ от которой хранится у императора... Тому, кто имел несчастье тут и при нем родиться, остается только искать утешения в горделивых мечтах и надеждах на мировое господство. К такому выводу я прихожу всякий раз, когда пытаюсь анализировать моральное состояние жителей (николаевской) России». «Русский государственный строй, это — перманентное военное положение, ставшее нормальным состоянием государства». «Лгать здесь — значит охранять престол, говорить правду — значит потрясать основы». «Язва замалчивания распространена в (николаевской) России шире, чем думают. Полиция, столь проворная, когда нужно мучить людей, отнюдь не спешит, когда обращаются к ней за помощью». «Однажды прибегнув к обману для того, чтобы управлять людьми, трудно остановиться на скользком пути. Новая кампания — и очередная новая ложь. И русская государственная машина продолжает работать».

И опять де Кюстин: «Пустые развлечения — единственные, дозволенные в России. При таком порядке вещей жизнь слишком тяжела, чтобы могла создаться серьезная литература. Слова «мир», «счастье» здесь столь же неопределенны, как и слово «рай». Беспробудная лень, тревожное безделье — таков неизбежный результат этой северной автократии». «Русский образ правления — это абсолютная монархия, умеряемая убийством». «Человек жаждет здесь взгляда своего властелина, как растение живительных лучей солнца. Самый воздух здесь принадлежит государю, и каждый дышит лишь постольку, поскольку ему это дозволено». «В России в день падения какого-нибудь министра его друзья должны стать немыми и слепыми. Человек считается погребенным тотчас же, как только он кажется попавшим в немилость». «Милосердие называется слабостью у народа, ожесточенного долгим террором. Беспощадная строгость заставляет его сгибать колени. Убедить его нельзя, его можно только поработить. Он восстает против доброты и подчиняется жестокости, принимаемой им за силу. Все это делает мне более понятным принятый императором Николаем способ управления, но не вызывает моего одобрения, ибо истинная задача правительства — воспитывать народ и повышать его нравственный уровень».

Но Николай I (по словам де Кюстина, записавшего свои беседы с императором) гордится при всем при том именно тем, что он удержал Россию от подражания другим странам в их исканиях просвещения и гуманизма. Император любит хвалиться перед иностранцами тем, что он лучше других понимает душу русского народа, требующую, по его мнению, именно преследования любого разномыслия и свобод, консерватизма, жестокости и монаршьего деспотизма. «Деспотизм согласуется с духом нашего народа» - подлинные слова Николая.

По мнению де Кюстина, главная беда николаевской России — не столько злоупотребления знати, а как раз отсутствие у аристократии какой-либо политической власти, пределы которой в то же время были бы четко очерчены конституционными законами. Вместо этого фактическая власть под сенью монаршьего авторитаризма принадлежит бюрократическим выскочкам из низов, делающим себе карьеру и дворянство за счет безграничной личной подлости.

«Россией управляет класс чиновников, прямо со школьной скамьи занимающих административные должности, и управляет часто наперекор воле монарха. Каждый из этих господ становится дворянином, получив крестик в петличку, и, вооружившись этим волшебным значком, превращается в помещика, получает землю и крепостные «души». Выскочки в кругу власть имущих, они и пользуются своей властью, как подобает временщикам и выскочкам. Каждый, испытывавший на себе нестерпимую спесь этих новоиспеченных дворян, дорвавшихся до табели о рангах, до орденов и поместий, вознаграждает себя за унижение бичующим сарказмом в их адрес». Но что толку? «Свои помещичьи права они (эти николаевские временщики и выскочки) тоже используют с невероятной жестокостью, делающей их объектом проклятий несчастных крестьян. Из недр своих канцелярий эти невидимые деспоты, эти пигмеи-тираны безнаказанно угнетают страну. И, как это ни звучит парадоксально, самодержец всероссийский часто замечает, что он вовсе не так всесилен, как говорят, и с удивлением, в котором он боится сам себе признаться, видит, что власть его имеет предел. Этот предел положен ему бюрократией, силой страшной повсюду, потому что злоупотребление ею именуется любовью к порядку, но особенно страшной в России. Когда видишь, как императорский абсолютизм подменяется бюрократической тиранией, содрогаешься за участь страны, где расцвела пышным цветом административная система».

«Дабы правильно оценить трудности политического положения России, должно помнить, что месть народа будет тем более ужасна, что он невежествен и исключительно долготерпелив. Правительство, ни перед чем не останавливающееся и не знающее стыда, скорее страшно на вид, чем прочно на самом деле. В народе — гнетущее чувство беспокойства, в армии — невероятное зверство, в администрации — террор, распространяющийся даже на тех, кто терроризирует других, в церкви — низкопоклонство и шовинизм, среди знати — лицемерие и ханжество, среди низших классов — невежество и крайняя нужда. И для всех и для каждого — Сибирь. Такова (сегодня) эта страна».

А вот, тоже из де Кюстина, о другой стороне господствующих в николаевском обществе бетанских ценностей: «Повсюду, где есть двор и придворные, царят расчетливость и интриги, но нигде они так явственно не выступают, как в России. Российская империя — это огромный театральный зал, в котором из всех лож следят лишь за тем, что происходит за кулисами».

«Чем больше я живу в (николаевской) России, тем яснее вижу, как заразительно презрение к слабым. Это чувство кажется здесь столь естественным, что те, кто его больше всех осуждают, начинают в конце концов сами его разделять. В России даже быстрая езда (среди власть имущих) превращается в страсть, которая служит предлогом к совершению всякого рода бесчеловечных поступков». «Русский крестьянин трудолюбив и умеет выпутаться из затруднений во всех случаях жизни. ...Но несчастные люди! У них нет ничего своего. – «У них нет никаких забот, - говорили мне, - все заботы о них и об их семьях лежат на нас». (Один бог знает, во что превращаются эти заботы, когда крепостной становится старым и, следовательно, беспомощным). Я молча выслушивал эти панегерики рабству».

В своей книге о николаевской России маркиз де Кюстин, как и многие другие современники Николая I, отмечает и присущую характеру императора холодную и мелочную мстительность:

«Помимо того, что милосердие чуждо натуре Николая, оно представляется ему слабостью, унижающей царское достоинство. Он привык измерять свою силу страхом, который внушает, и сострадание кажется ему нарушением его кодекса политической морали. Одним словом, император Николай не смеет прощать, он осмеливается лишь наказывать». В качестве примера де Кюстин приводит поразившую его историю княгини Трубецкой, добровольно отправившейся на сибирскую каторгу вслед за мужем-декабристом: «Прошло семь лет в изгнании, ее дети стали подрастать, и она сочла своим долгом написать одному из родственников просьбу пойти к царю и вымолить у него разрешение послать ее детей в Петербург или какой-либо другой большой город, чтобы дать им образование. Эта просьба была повергнута к стопам монарха, и достойный потомок Ивана IV и Петра I ответил, что дети каторжника - сами каторжники и всегда будут в этом смысле достаточно образованны. Получив такой ответ, осужденный, его жена и семья хранили терпеливое молчание еще семь долгих лет». Князь отбыл срок каторги «до звонка» и был отправлен с семьей на поселение, условия которого — в глухой тайге, в медвежьем угле, на этот раз и без товарищей-каторжан, - оказались еще хуже каторги. Дети начали очень тяжело болеть. Положение княгини стало настолько безвыходно-тягостным, что, отбросив всякую гордость, она на этот раз снова взмолилась к монарху о милосердии. «И вот после четырнадцати лет мстительного преследования родственник княгини в Петербурге слышит из уст императора Николая, вместо всякого ответа по существу, лишь следующие слова: «Удивляюсь, что мне осмеливаются снова (второй раз за 15 лет!) говорить о семье, глава которой участвовал в заговоре против меня».

Закончим на этом с цитатами из книги де Кюстина, перейдем к другим свидетельствам.

Вскоре после восшествия Николая Павловича на престол, дворяне-славянофилы, воодушевленные сказанными словами государя о ложных европейских ценностях и о необходимости возврата к исконно народным корням русской самобытности, стали надевать на себя армяки и, отпустив бороды, попробовали появляться в таком виде на Невском проспекте. Неприятной неожиданностью для них оказалось то, что вскоре полиция их всех похватала, армяки велела снять, а бороды сбрила. Оказывается, государь, который бороду не носил, прознал про этот патриотический демарш и дал полиции разъяснение о том, что формы патриотических и верноподданнических проявлений могут спускаться только сверху вниз, и никакая самодеятельность в столь важном государственном деле терпима быть не может. Славянофилам в ожидании своего окончательного торжества пришлось верноподданно терпеть еще несколько десятков лет, вплоть до восшествия на престол Александра Третьего, государя-СЛЭ, который в силу его волюнтаристской иррациональности более терпимо относился к проявлениям народной инициативы, будь то армяки или еврейские погромы, если в целом они шли в русле разделяемых им бетанских ценностей.

В отличие от этого своего внука, император Николай I ненавидел вообще любую инициативу и проявления любого внешнего разнообразия (очень «максовая» черта, обнажающая резко болевой характер интуиции возможностей). Однажды он вывел на столичные улицы полк солдат, повелев сдирать с магазинов подряд все разномастные рекламные вывески, до которых можно дотянуться. Вместо этого Николай собственноручно составил и личной подписью утвердил проекты типовых вывесок, обязательных к употреблению. На проекте типовой вывески для мелочной лавочки осталась циферка «1» (номер варианта проекта). Никто не посмел удалить или игнорировать эту николаевскую циферку, и эта странная «единичка» перед текстом попала на вывески всех мелочных лавочек российских городов, сохранившись на них аж до конца 19-го века!

Он был идеально самовластен. «Я не позволю не только ругать свое правление — я не позволю даже его хвалить» (подлинные слова Николая).

Революции, как и любые реформы, направленные на смягчение диктаторского самовластия, буде бы они даже проводились в других странах, Николай от души ненавидел. В 1848 году, в период тогдашней общеевропейской революции, он послал в Австрию русские войска в помощь тамошним реакционерам – с наказом «подавить бунтовщиков», что они успешно и выполнили. В 1854 году, затеяв по своей инициативе войну с Турцией, Николай потому рассчитывал на благосклонность и благодарность Австрийской монархии – но та и с благосклонностью, и с благодарностью его цинично «кинула». Николай остался один против и Турции, и всей Европы (которая, надо сказать, к тому времени в лице своего образованного общественного мнения его тоже ответно и дружно презирала и ненавидела, принуждая свои правительства к активному обузданию николаевской агрессии).

Он был солдафон. Однажды в придворном Большом театре ставили балет, где была сцена с турецкими янычарами. Николай всемилостивейше соизволил прислать к балеринам и танцовщикам гвардейских офицеров, чтобы те обучили балетную труппу правильным сабельным и ружейным приемам. Артисты и балетмейстер, поначалу воспринявшие это как шутку, быстро обожглись. Николай соизволил пояснить через директора театра, что тот, кто будет манкировать обучением, продолжит его во дворе на морозе в трико и балетных тапочках.

Подобно тому, как переодетый в конюха министр Аракчеев (тоже логико-сенсорный интроверт с усиленной ЧС) по ночам лично контролировал заборы и занавески в крестьянских избах своего имения Грузино, подобно тому, как постаревший Сталин (тоже ЛСИ с той же акцентуацией) велел в несколько раз сократить производство художественных фильмов в СССР, поскольку уже не успевал сам их лично отсматривать, точно так же и император Николай Первый лично и мелочно контролировал весь внешний (только внешний!) порядок и в Петербурге, и в Москве, и даже в Нижнем Новгороде. Ради этого он разрывался на части, единолично цензурируя ведение всех проектов, и очень гордился своей огромной работоспособностью, разрушавшей страну. Вся созданная им казарменно-бюрократическая система управления государством была выстроена под этот личный контроль, под «ручное управление», и зижделась на консервативной, угодливой, лживой и эгоцентрично-вороватой бюрократии, занимавшейся очковтирательством в направлении «снизу вверх», и абсолютно ни за что не отвечавшей в направлении «сверху вниз». Вершиной системы был культ личности самого Николая, который неутомимо строился и рос все эти годы, прикрывая почти истерическим его восхвалением и беспредельное самодурство начальников на местах, и подавление любой творческой инициативы в стране, и разнузданную коррупцию чиновников. Такова неизбежная природа доведенной до совершенства Александрийского столпа сенсорно-бетанской вертикали власти.

Как показала русско-турецкая война 1854 года, лишь внешне блестевший своими надраенными медными пуговицами, фейерверками и парадами николаевский «порядок» оказался исключительно гнилым внутри — стоило англо-французской коалиции слегка ткнуть одним пальцем в Крыму в подбрюшье России, и у существующей системы управления немедленно начался аппендицит. Современник войны Анненков писал, что «Коррупция с началом войны достигла римских масштабов. Офицеры за получение оружия и боеприпасов должны были заплатить интендантам восемь процентов, а шесть процентов считались благодеянием». До откатов нынешней эпохи это пусть и далеко, но тогдашнюю публику и эти проценты ужасали. Кстати, и то, что в 1854 году Россия оказалась, по милости Николая, в полной внешнеполитической изоляции, тоже было прямым следствием проводимого императором политического курса. Тот, кто жаждет чувствовать себя в постоянном окружении врагов, старательно убеждая в их наличии и себя, и свой народ, рано или поздно сложившуюся коалицию таких реальных внешних врагов и получает.

В заключение дадим слово еще одному свидетелю и современнику николаевской эпохи, известному русскому историку 19-го века С.М.Соловьеву:

«Но кто же был этот Цезарь, Николай I? Это была воплощенная реакция всему, что шевелилось в Европе с конца прошлого века: на лице Николая всякий легко мог прочесть страшные "мани, факел, фарес" для России: "остановись, плесней, разрушайся!"

Деспот по природе, имея инстинктивное отвращение от всякого движения, от всякого выражения индивидуальной свободы и самостоятельности, Николай любил только бездушное движение войсковых масс по команде. Это был страшный нивелировщик: все люди были пред ним равны, и он один имел право раздавать им по произволу способности, ум, все, что мы называем дарами Божиими; нужды нет, что в этом нечестивом посягновении на права Бога он беспрестанно ошибался: он до конца не переставал ненавидеть и гнать людей, выдававшихся из общего уровня по милости Божией, до конца не переставал окружать себя посредственностями и совершенными бездарностями, произведенными в великие люди по воле начальства, по милости императора.

Не знаю, у какого другого деспота в такой степени выражалась ненависть к личным достоинствам, природным и трудом приобретенным, как у Николая; он не желал, подобно известному безумному императору, чтоб народ имел одну голову, которую можно было бы отрубить одним ударом; он хотел бы другого - возможности одним ударом отрубить все головы, которые поднимались над общим уровнем. Приезжает он в одну губернию, кажется, Рязанскую; на представлении всех губернских властей председатель казенной палаты (Княжевич, если не ошибаюсь), выполняя инструкцию, выдвигается и подает рапорт о финансах губернии; в ответ получает гневный, громовой взгляд и выговор: как смел это сделать! Как смел выдвинуться, выказаться, нарушить порядок, т.е. безжизненность, молчание! Несчастный председатель за точное исполнение инструкций ссылается в одну из отдаленнейших губерний. Посещает император одно военное училище; директор представляет ему воспитанника, оказывающего необыкновенные способности, следящего за современною войною, по своим соображениям верно предсказывающего исход событий; что же отвечает император? - Радуется, осыпает ласками даровитого молодого человека, будущего слугу отечества? Нисколько: нахмурившись, отвечает Николай: "Мне таких не нужно, без него есть кому думать и заниматься этим; мне нужны вот какие!" С этими словами он берет за руку и выдвигает из толпы дюжего малого, огромный кус мяса без всякой жизни и мысли на лице и последнего по успехам.

Однажды перед дверями его кабинета собрались министры с портфелями, военный министр Чернышев и министр финансов Вронченко. Никак не думая, чтоб император сам вышел из кабинета, и дожидаясь, пока их позовут, министры разговаривали, и Вронченко вынул табакерку; вдруг отворяется дверь кабинета, и Сам является пред изумленными взорами верных слуг своих; Вронченко в испуге роняет из рук табакерку и представляет пресмешную фигуру; Чернышев, как слуга более близкий и знатный, осмеливается улыбнуться при виде, как испугался слуга более мелкий, но господин замечает эту улыбку и обращает к Чернышеву грозную речь: "Чему тут улыбаться; это очень естественно! Граф Вронченко, войдите в кабинет!" Последние слова были знаком милости к Вронченко и опалы на Чернышева, потому что последний по своей службе, как военный министр, всегда входил первый.

Начиная с Петра до Николая просвещение народа было целью правительства, все государи сознательно и бессознательно высказывали это; век с четвертью толковали только о благодетельных плодах просвещения, указывали на вредные следствия невежества в раскольничестве, в суевериях. Самодержцы и самодержицы, разумеется, смотрели односторонне на дело, именно смотрели на него с одной материальной стороны: им нужно было просвещение для материальных успехов, для материальной силы… Благодушный Александр I всю свою жизнь тосковал и жаловался на непокорность и неблагодарность детей, о благе которых он так заботился и даже хотел их выпустить на волю - под надзором Аракчеева. Но Николай I не имел такого благодушия. Он инстинктивно ненавидел просвещение как поднимающее голову людям, дающее им возможность думать и судить, тогда как он был воплощенное: "не рассуждать!"

Но тут еще было отягчающее обстоятельство…При самом вступлении его на престол враждебно встретили его на площади люди, и эти люди принадлежали к самым просвещенным и даровитым, они все думали, рассуждали, критиковали, и следствием этого «думания» было 14 декабря 1825 года

По воцарении Николая просвещение перестало быть заслугою, стало преступлением в глазах правительства (очевидно, как раз в немалой степени потому, что интеллектуальная элита тогдашней России не согласилась считать ценности и черты характера Николая достоинствами — В.Т.); университеты подверглись опале; Россия предана была в жертву преторианцам; военный человек, как палка, как привыкший не рассуждать, но исполнять и способный приучить других к исполнению без рассуждений, считался лучшим, самым способным начальником везде; имел ли он какие-нибудь способности, знания, опытность в делах - на это не обращалось никакого внимания. Фрунтовики (силовики) воссели на всех правительственных местах, и с ними воцарилось невежество, произвол, грабительство, всевозможные беспорядки. Смотр стал целью общественной и государственной жизни. Вся Россия 30 лет была на смотру у державного фельдфебеля. Все делалось напоказ, для того чтоб державный приехал, взглянул и сказал: "Хорошо! Все в порядке!" Отсюда все потянулось напоказ, во внешность, и внутреннее развитие остановилось. Начальники выставляли Россию перед императором на смотр на больших дорогах - и здесь было все хорошо, все в порядке; а что дальше - туда никто не заглядывал, там был черный двор. Учебные заведения также смотрелись, все было чисто, вылощено, опрятно, воспитанники стояли по росту и дружно кричали: "Здравия желаем, В. И. В.!" Больше ничего не спрашивалось. Терпелись эти учебные заведения скрепя сердце, для формы, напоказ, чтобы-де иностранцы видели, что и у нас есть училища, что и мы - народ образованный.

Впрочем, до последнего времени, до 1848 года, явного гонения на просвещение еще не было. Тяжелая рука лежала на нем, враждебное начало проводилось в системе государственного управления, все чувствовали, понимали, что государь до просвещения не охотник, но он ограничивался еще только отрицательными взглядами. … Но свистнул свисток на Западе, и декорация переменилась на Востоке: февральская революция в Европе отозвалась совсем печальным образом на России. Повелитель перепугался, перепугался самым глупым образом, как только он один мог перепугаться. Николай, начальник петербургских казарм, перепугался; перепугалась его глупая жена, перепугались все его унтер-фельдфебели. … Думали, что и у нас сейчас же вспыхнет революция. Рассказывали, что императрица, возвратившись с прогулки по петербургским улицам, с удовольствием говорила: "Кланяются! Кланяются!" Она думала, что петербургские чиновники вследствие изгнания Людовика Филиппа перестанут снимать шляпы пред особами императорской фамилии. Но Петербурга еще не так боялись, боялись особенно Москвы; с часу на час ждали известий о московской революции. Но все было тихо; опомнились, посмеялись над страхом своим и поблагодарили русский народ доверенностью за преданность и усердие? Ничуть не бывало! Тут-то Николай и его креатуры показали всю мелочность и гадость своей натуры; они озлобились, начали мстить за свой страх, обрадовались, что в событиях Запада нашли предлог явно преследовать ненавистное им просвещение, ненавистное духовное развитие, духовное превосходство, которое кололо им глаза. Николай не стал скрывать своей ненависти к профессорам, этим товарищам-соумышленникам членов французского собрания: "А эти - хорошо себя ведут?" - спрашивал он у харьковского попечителя, указывая на профессоров при представлении университета.

Цензуру печати отняли у профессоров и отдали в руки шайке людей, занимавшихся направлением литературы из-за хорошего жалованья, которого они лишались, если пропускали что-нибудь могущее быть заподозрено, и оставались покойны, если марали. И вот на суд невежды поступает книга или статья, в которой он ничего не смыслит; читает он, спеша на обед или на карты, и все, что кажется ему подозрительным, марает безответственно; кажутся ему подозрительными, недозволенными факты, давно уже известные из учебников, и он марает их, ибо давно уже позабыл учебник, если когда-либо и держал его в руках, - марает или даже еще переделывает сам, выдумывает небывальщину.

Что же было следствием? Все остановилось, заглохло, загнило. Русское просвещение, которое еще надобно было продолжать возращать в теплицах, вынесенное на мороз, свернулось. Лень, стремление получать как можно больше, делая как можно меньше, стремление делать все кое-как, на шерамыгу, - все эти стремления, так свойственные нашему народу вследствие неразвитости его, начали усваиваться, поощряемые развращающим правительством; гимназии упали; университеты упали вследствие падения гимназий, ибо в них начали поступать вместо студентов все недоученные школьники. … Таким образом, невежественное правительство, считая просвещение опасным и сжимая его, испортило целое поколение, сделало из него не покорных слуг себе, но вздорную толпу ленивцев, не способных к серьезному, усиленному занятию ничем, совершенно не способных к зиждительной деятельности и, следовательно, способных к деятельности отрицательной как самой легкой. С другой стороны, уважение к лучшим, просвещеннейшим людям не могло исчезнуть, а эти люди, вследствие обращения правительства к ним спиною, естественно, стали в оппозицию, начали роптать, - и вот во всех кругах, в которых еще оставался интерес к общественным вопросам, только и слышались с утра до вечера жалобы, порицания, насмешки над мерами, действиями правительства; а молодое поколение, прикосновенное к этим кружкам, привыкало к такому прекрасному занятию.

Таковы были общие явления в народной нравственной жизни в несчастную эпоху от 1848 до 1855 года».

А историк Соловьев, кстати, был крайне далек от тогдашней «оппозиции» - благонамеренный филистер, не более. Как же тогда воспринималось правление этого ЛСИ людьми более свободолюбивыми?

---------------------------------

Исходя из примеров римского императора Домициана, русского императора Николая Первого и ряда других правителей типа ЛСИ (включая и Сталина, и Ахмадинежада, и Реджепа Эрдогана, и т.п.) напрашиваются некоторые выводы. По крайней мере, они верны для правителей достаточно больших государств. Если на общем логическом фоне своей психики правитель имеет ярко выраженную болевую интуицию возможностей (то есть является логико-сенсорным интровертом с усиленной силовой сенсорикой), то в тенденции наблюдается, во-первых, общий консервативно-реакционный стиль его правления, со склонностью к имперскости и к обскурантизму. В культуре в это время преобладают державно-силовые ценности, а идеи гуманизма, прогресса и «открытого общества» теряют популярность и начинают рьяно преследоваться властью. Во-вторых, еще существующие в начале подобного правления демократические институты государства, а тем более горизонтального гражданского общества, последовательно подавляются и уничтожаются (но не сразу и одномоментно, а постепенно, методом купирования собаке хвоста ежемесячно по небольшому кусочку). В результате неуклонно выстраивается сугубо авторитарная вертикаль власти «сверху донизу», где все без исключения сферы жизни страны переходят в режим ручного управления монархом или диктатором. О каком-либо реальном разделении властей в конце такого правления (если оно продолжается достаточно долго) говорить вообще уже не приходится. В-третьих, систематически подавляются всякая инициатива и любое инакомыслие или внешнее разнообразие в жизни общества. Как в мыслях подданных, так и во внешних формах страна приводится к наименьшему общему знаменателю, то есть к немногим разрешенным стандартам и к общей унификации дозволяемых проявлений. В-четвертых, опорой власти становится, помимо полицейских силовиков, еще и живущий примитивными инстинктами охлос (и тут тоже действует принцип «наименьшего общего знаменателя»), а образованные слои общества относительно своего прежнего общественного авторитета и влияния очень сильно опускаются волей властителя. Кроме того, если властитель типа ЛСИ во время своего правления сталкивается с мятежом или любой иной опасностью утраты власти, то вплоть до конца жизни он особенно жестоко мстит всем образованным слоям общества (обычному источнику оппозиции) за пережитый в эти дни страх. В-пятых, правление ЛСИ с усиленной ЧС означает непременный (и очень значительный) рост влияния полицейских структур государства, с их сетью осведомителей и агентов, политическим сыском и секретным присмотром за каждым образованным обывателем. В-шестых, главным средством удержания общества в повиновении становится перманентно нагнетаемый страх — кары за нарушение тех или иных правил, зачастую противоречивых и нелепых (само установление которых отныне уже далеко не всегда направляется на общее благосостояние) становятся, на протяжении правления диктатора-ЛСИ, все более свирепыми. Именно страх становится самоцелью, а вовсе не порядок. В-седьмых, почти неизбежным следствием подобного правления становится нарастание внутренней межгражданской враждебности в обществе — происходит обязательный рост общего подспудного взаимного раздражения и рост всех видов внутрисоциальной напряженности, и межнациональной, и межклассовой, и т.д. В-восьмых, на фоне отдельных внешнеполитических успехов государства, обязанных первоначальной растерянности соседей перед агрессивностью нового правления, его внутренняя жизнь в большинстве проявлений, как духовных, так и экономических, быстро погружается в стагнацию. В-девятых, постепенно накаливаются и отношения с соседними странами — к этому ведут доминирующая в ценностях ЛСИ парадигма «либо господство, либо подчинение», а также склонность к территориальной агрессии и потребность в постоянном культивировании образа внешнего врага. В-десятых, выстраиваемая правителем-ЛСИ вертикаль власти с присущей ей системой «ручного управления» приводит, в условиях большой протяженной страны, к неизбежной массовой коррупции и злоупотреблениям чиновничества на местах.

Одна из причин коррупции состоит при этом в том, что «вертикаль», подавляя горизонтальные институты гражданского общества (оппозицию и прессу в том числе), полностью освобождает чиновников от контроля снизу и от ответственности перед нижестоящими. Сама же по себе вертикальная структура управления не может, внутри себя, гарантировать контроль и присмотр на всех уровнях подчинения, особенно на периферии. Другая причина роста коррупции состоит в том, что опора на тайный политический сыск, во главе которого ставятся черносенсорные кадры (а ЧС, силовая сенсорика — наиболее своекорыстная функция из всех), неизбежно приводит к росту столь же тайных и своекорыстных злоупотреблений, которые вершат сами полицейские чины как бы в уплату за свое верноподданническое рвение. Наконец, усугубляет все злоупотребления еще и то, что ценности общего блага в массовом сознании заменяются на приоритет лояльности лично диктатору, причем лояльность ставится над законом, здравым смыслом и требованиями эффективности, - что неизбежно в целом разрушает общественную мораль.

Однако, если управляемый объект не слишком велик по размерам (например, он является не державой, а крупным предприятием или даже отдельным самоуправляемым большим городом), то, при соблюдении ряда условий, осуществляемый ЛСИ менеджмент может быть и высокоэффективным. Если объект поддается охвату вниманием одного человека, а его размеры и ресурсы при том не создают излишних соблазнов к строительству китайской стены вокруг города или к силовой экспансии своего господства на соседей, то сочетание у управляющего сильной БЛ с умеренно сильной ЧС может существенно поднять общий уровень аккуратности и дисциплины работников предприятия либо жителей соответствующего города. Да, оппозиция все равно будет подавлена, социальное неравенство увеличится, а за любые минимальные проступки будут установлены высокие штрафы или еще более серьезные кары. Но общий уровень дисциплины и порядка тоже вырастет, что, при ряде других условий, будет способствовать повышению эффективности работы предприятия, а для города — росту его инвестиционной привлекательности. Однако и в этом случае обязательными дополнительными условиями успеха, о которых выше уже шла речь, являются повышенные уровни ЧЛ и БС ситименеджера-ЛСИ при его одновременно не слишком высокой ЧС и не слишком низкой ЧИ. То есть дополнительным непременным условием успешного менеджмента является отклонение ЛСИ от норматива (и тем более от его черносенсрной акцентуации) в сторону ценностей «рассудительных» квадр, а именно допакцентов на ЛСЭ, СЛИ и ЛИИ. В случае городского управления предсказать успех или провал менеджера-ЛСИ легко по следующему тесту: если он уделяет повышенное внимание вопросам вооружения своих силовых структур либо развитию спорта (черносенсорная акцентуация), то ничего хорошего от его управления уже заведомо ожидать не приходится. Если же значительное внимание в его интересах и деятельности уделяется развитию сферы здравоохранения (усиление БС) и, например, стимулируется развитие научно-лечебных медицинских центров, за счет опережающих технологий способных на коммерческой основе привлекать и лечить больных из других стран и городов, спортом же управляющий интересуется мало - то это, напротив, способствует положительному прогнозу его менеджмента. Если регулировки в сфере бизнеса при нем максимально упрощаются (усиленная ЧЛ), то это тоже положительный симптом. Если же они, напротив, усложняются и бюрократизируются (значительное преобладание БЛ над ЧЛ на фоне дополнительно усиленной ЧС), то на ожидании успеха от менеджмента такого ЛСИ тоже можно смело поставить крест (даже на уровне города, не говоря уже о большой стране). Беда, однако, в том, что чем больше представители типа «инспектор» отличаются от оптимального для эффективного менеджмента подтипа, тем сильнее они, напротив, рвутся к пожизненной власти над городами и государствами.

(автор - В.Л.Таланов, 2008-2010 г.)