Павел Соколов: «Не играть громко, а "прятать" звук»

Сегодня гость рубрики «Вопрос/Ответ» Павел Соколов –солист группы гобоев Заслуженного коллектива России; лауреат I премии Всероссийского конкурса исполнителей на деревянных духовых инструментах в Санкт-Петербурге (1994) и еще нескольких международных конкурсов; до 2014-го года – артист многочисленных европейских коллективов, включая Немецкий Симфонический оркестр Берлина и Симфонический оркестр Осло; педагог с многолетним стажем.

Почему вы стали учиться игре на гобое?

• Учился я в школе имени Гнесиных, у меня в «нулевке» был очень хороший педагог по фортепиано – Ирина Сергеевна Родзевич, у нее еще учился Борис Березовский. Она подготовила меня к поступлению как пианиста, несмотря на то, что я спохватился только осенью. Но на экзамене по сольфеджио я, услышав, как одна девочка спела иную песню, чем готовила, тоже решился на импровизацию. И исполнил: «Во саду ли, в огороде бегала собачка, у ней хвостик закорючка, а в носу болячка». Комиссия легла под стол, но мне в итоге сказали, что хулиганов на фортепиано принимать, к сожалению, не могут. И предложили идти на духовые...

Помните момент, когда взяли в руки гобой в первый раз?

• Это произошло только в 4-м классе – до этого, понятно, учился на блок-флейте. У меня были замечательные педагоги, такие, какие должны быть, с отеческим отношением. Но я был в нетерпении, грезил, когда мне дадут взрослый гобой... Помню хорошо тот инструмент, который мне одолжили в школе: новый, ГДРовский. Отвез его домой, открыл футляр, сел перед ним на пол и долго смотрел. Потом стал нажимать кнопочки, еще не зная, как гобой собирать. И все это длилось около часа.

Сложно ли извлечь звук на гобое?

• Дети, играющие 2-3 года на кларнете и гобое в плане развития отличаются друг от друга года на полтора. Когда бедные гобоисты учатся играть, условно, «три-два-пять, пошла курочка гулять», те уже исполняют что-то вроде концерта Вебера. При этом я пробовал извлечь звук и на кларнете, и на фаготе - не скажешь, что звук извлекается легче, чем на гобое. Плотность воздушной струи, скорость воздуха, необходимые для качественного звучания, примерно одинаковые. Но, видимо, в детстве, когда еще не очень сильные губы и легкие, разница куда более осязаемая.

Соло в каком симфоническом произведении для вас самое ответственное?

• Безусловно, начало второй части Четвертой симфонии Чайковского. Это соло предъявляет серьезные требования к физическим возможностям – там очень длинная фраза, которую нужно выдавать на одном дыхании, а то и без дыхания. При этом нужно очень ровное звучание, чистота линии - только ровные восьмые, нет ни малейшего изменения ритмического рисунка. Соединение всех нот очень хорошо слышно, все как на ладони. Так что необходимо не только справиться технически, но и внести художественное видение. Когда играешь в оркестре такие соло, пульс зашкаливает.

Почему оркестр настраивается через ноту ля именно на гобое?

• Думаю, потому что резкий и пронзительный звук, который наш инструмент тоже может издавать, проще всего использовать в качестве камертона. Он прорезает всю толщу струнных инструментов, его легко услышать. Как раз поэтому наша задача не играть громко, а, наоборот, спрятать звук, чтобы он был красивым. Флейта, например, звучит более «пушисто», округло, но не так слышен «стержень». У кларнета специфика в неясной атаке – «му-а-а» – когда сложно привязаться ухом к высоте. А гобой в этом плане конкретен, сконцентирован, как лазер, вот и удобно настраиваться под него.

В каком из зарубежных оркестров вы чувствовали себя комфортнее всего?

• Счастливое время, когда я действительно получал, без преувеличения, кайф от творчества – Норвегия, Симфонический оркестр Осло. Взрослые, зрелые музыканты вокруг, с которыми вообще ничего не надо было выяснять. За пять лет работы мы всего дважды обменялись комментариями со вторым гобоистом. Один раз я его попросил в одном месте прибавить, а другой раз он меня – когда исполняли сюиту одного норвежского композитора, не Грига. Я с листа играл гобойное соло, и он так очень тактично: «Вот в этом такте буквально чуть-чуть притормози». Я понял, что это некая музыкальная традиция, кивнул, сделал, как он – даже не попросил, а порекомендовал. Вот и все наше общение по работе.

Как вы попали в Заслуженный коллектив России?

• После 19 лет работы за рубежом нужно было вернуться по семейным обстоятельствам. На летней школе в Любляне встретил гобоистку из Санкт-Петербурга, она рассказала про конкурс в Заслуженный коллектив. Я сначала не воспринял серьезно, не понимал, зачем мне это нужно. Но в итоге подействовали рассказы о том, что это единственный оркестр, где есть план, который вывешивают не за один день, сработало, конечно, и имя Юрия Хатуевича Темирканова. В августе я решился, позвонил этой коллеге. Сыграл на прослушивании концерт Моцарта, концерт Штрауса, и... неожиданно для себя переехал в Петербург.

Какой концерт вам врезался в память навсегда?

• Наверное, такой не назову. Потому что памятный концерт - это когда ты выходишь со сцены и говоришь себе: «Лучше я уже не сыграю». А у меня такого еще в оркестре не было. Было пару раз после сольных выступлений. Первый раз как раз на конкурсе в Большом зале, когда мне было 19 – сыграл и почувствовал, что это было выше уровнем, чем на репетициях. Хотя, если сейчас я бы послушал запись, наверняка нашел бы много технологических моментов, которые я сейчас слышу иначе. И еще одно такое выступление было в Германии.

Что вы сами любите играть больше всего?

• Бетховена. Самый «здоровый» композитор, на мой взгляд. Ну и Моцарта тоже. Хотя его очень сложно играть. Любые произведения, даже аккомпанементы. Тем более, у гобоя работы в нем полным-полно, звук отчетливый, все как на ладони. Требуется постоянная концентрация, ритмическая организованность, музыка – постоянный пульс вперед.

Вы давно занимаетесь преподаванием. Что говорите студентам и ученикам?

• Ничего особенного не говорю. Иногда повторяю слова моего профессора из Германии: не могу ничему вас научить, вы можете у меня научиться. Каждый идет своим путем, я же нужен для того, чтобы корректировать «заносы» в вопросе постановки, который удивительным образом важен. Ну и еще должно быть понимание, что педагог – это пример. Если он может еще и играть, то совсем повезло. Профессор Шмальфусс делал так: я исполнял что-то, он играл вслед. И спрашивал: «Ничего не замечаешь? Да, вот так ты играл». Таким образом мы работали над акцентами, причем, я уже чуть ли не в слезах стоял - ну сколько еще он будет меня подлавливать, я же тут уже 3 года занимаюсь! Но вот это правильное слышанье классической музыки и требует времени...