За три дня до поцелуя (версия Арманда де Вольтера)

Император пригласил Витару на бал всего за три дня до торжества. Думаю, Его Величество совершенно не осознавал масштаб созданной им проблемы.

К императорским балам начинают готовиться за несколько месяцев. Некоторые особенно предусмотрительные дамы выбирают наряды едва ли не за полгода, а лучшие портные столицы к этому времени расписаны настолько плотно, что даже моё имя вряд ли заставило бы кого-нибудь совершить чудо и за трое суток создать платье, достойное императорского приёма.

Конечно, можно было найти что-нибудь готовое. Я представил Витару в одном из традиционных придворных нарядов — тяжёлом, многослойном, перегруженном вышивкой и драгоценностями, — и почти сразу отбросил эту мысль. Она будет чувствовать себя переодетой. А Витара, чувствующая себя не в своей тарелке, — это проблема не только Витары. Как правило, очень быстро это становится проблемой всех окружающих.

Именно тогда я вспомнил об эльфах.

Их земли находились далеко от столицы Валлиона и веками сохраняли почти полную независимость. Эльфы не вмешивались в дела соседей, крайне неохотно пускали чужаков в глубину своих владений и совершенно не стремились делиться тем, чем славились их леса. А славились они многим: редкими растениями, необычными металлами, драгоценными камнями и вещами, которые невозможно было создать больше нигде.

Именно поэтому однажды их покой закончился.

Несколько правителей Вольных городов заключили союз с соседним герцогством, решив, что эльфийские земли слишком богаты, чтобы оставаться во владении народа, который почти не участвует во внешней торговле. Им нужны были рудники, леса и сокровища эльфов. В идеале — вместе с самими эльфами, которым после поражения отводилось незавидное место в новых владениях.

Поначалу те были уверены, что справятся сами. Их гордость вообще редко позволяла им признавать необходимость чужой помощи. Но противник оказался многочисленнее, нападение — лучше подготовленным, а война затягивалась. Когда стало ясно, что одной магии и знания собственных лесов недостаточно, эльфы сделали то, чего почти никогда не делали: обратились за помощью к Империи Валлион.

В те годы имперской армией командовал я. Мы с Адрианом прибыли вместе с основными силами и провели на эльфийских землях несколько месяцев. Мы пришли туда не завоевателями, а союзниками: помогли удержать границы, отбросить войска герцогства и убедить правителей Вольных городов, что эльфийские сокровища внезапно перестали казаться такой уж лёгкой добычей.

Помню, уже после окончания кампании Адриан сказал, что ещё никогда не встречал народ, способный с таким достоинством благодарить тебя за спасение и одновременно давать понять, что теперь было бы неплохо никогда больше без приглашения не появляться в их лесах. Я решил, что со стороны эльфов это почти проявление нежности.

Перед нашим отъездом одна из старших хранительниц сказала мне, что её народ не забывает долгов. Если однажды мне понадобится то, чего невозможно купить за золото, я могу вернуться и попросить об услуге.

Тогда я был уверен, что, если когда-нибудь воспользуюсь этим обещанием, речь пойдёт об оружии, военном союзе или безопасном проходе через их земли. Я никак не предполагал, что спустя годы вернусь за женским платьем.

Мне нужна была ткань лунных ткачей — редких маленьких пауков, живущих только в глубине эльфийских лесов. Их нити собирали годами и создавали из них почти невесомое полотно, которое нельзя было купить ни за какие деньги. Эльфы крайне редко позволяли даже вывозить его за пределы своих земель.

При обычном свете ткань казалась серебристой, но стоило ей прийти в движение, как внутри проступали нежные розовые и сиреневые переливы. Свет словно жил в самом полотне, скользил по нему, менялся при каждом повороте и заставлял ткань выглядеть текучей, почти живой.

Была у неё и другая особенность. Она чувствовала эмоции человека, который её носил. Не читала мысли и не раскрывала секреты, лишь слегка меняла оттенок, откликаясь на особенно сильные чувства.

Тогда это свойство показалось мне совершенно несущественным. Как оказалось позже, зря. Старая эльфийская мастерица выслушала мою просьбу и несколько секунд молча рассматривала меня с выражением, которое мне сразу не понравилось.

— Для вашей супруги?

— Нет.

Она немного помолчала.

— Для невесты?

— Нет.

На этот раз пауза оказалась ещё длиннее.

— Для женщины, которую вы хотите сделать своей невестой?

Я посмотрел на неё уже со злостью.

— Мне нужно платье.

— Это я уже поняла.

Эльфы живут долго. Возможно, именно поэтому совершенно никуда не торопятся, особенно когда испытывают чужое терпение. Я объяснил ей только самое необходимое. Витара не должна была выглядеть одной из придворных дам. Я не хотел прятать её под слоями тяжёлой ткани, драгоценностей и чужих традиций. Мне нужно было платье, которое не превратит её в женщину нашего мира, а позволит остаться собой.

Мастерица долго смотрела на меня, словно в моих словах услышала значительно больше, чем я собирался ей сообщать.

— Значит, вам нужно платье, в котором ваш мир увидит её такой, какой видите её вы.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но почему-то передумал. Когда платье было закончено, я счёл вопрос решённым. До самого бала.

Я разговаривал с одним из членов Совета, когда услышал голос распорядителя:

— Витара Эйр.

Я поднял глаза и на несколько мгновений совершенно забыл, о чём только что говорил. Она стояла наверху парадной лестницы.

Витара медленно начала спускаться, и мне показалось, что вместе со мной за ней следит весь зал. Она держалась прямо, гордо, с высоко поднятой головой — именно так она всегда делала, когда на самом деле чувствовала себя не слишком уверенно. Я уже достаточно хорошо её знал, чтобы заметить едва уловимое напряжение в плечах и быстрый взгляд, которым она окинула сотни незнакомых лиц.

Но потом я перестал замечать остальных.

Платье скользило вдоль её тела, мягко подчёркивая фигуру. При каждом шаге серебро растворялось в нежном розовом, затем становилось сиреневым и снова возвращалось холодным светом. Мне казалось, что не ткань ловит сияние сотен свечей, а сама Витара несёт этот свет с собой.

Она выглядела именно так, как мне хотелось, когда я пытался подобрать слова для эльфийской мастерицы. Не придворной дамой. Не чужестранкой, которую старательно переодели по нашим обычаям. Не женщиной, отчаянно пытающейся соответствовать окружающей роскоши.

Она оставалась Витарой. И именно это оказалось самым опасным.

Некоторое время я был чрезвычайно доволен результатом собственных стараний. Ровно до того момента, пока не обнаружил, что оценил его далеко не я один.

Я никогда не считал себя ревнивым человеком. Возможно, исключительно потому, что прежде мне и не приходилось проверять эту теорию. Мужские взгляды задерживались на Витаре дольше, чем мне нравилось. Один молодой лорд обернулся ей вслед, другой нашёл совершенно бессмысленный повод подойти и о чём-то спросить, а третий смотрел настолько откровенно, что я неожиданно вспомнил его имя, происхождение, положение при дворе и даже то, что его отец всегда казался мне вполне разумным человеком. Ничто из этого почему-то не улучшило моего отношения к его сыну.

Мужчины, впрочем, были далеко не единственной проблемой. До меня то и дело долетали обрывки женских разговоров.

— Это она?

— Та самая экономка?

— Что она вообще здесь делает?

— А я думала, она гораздо моложе.

— И что он вообще в ней нашёл?

Последняя фраза заставила меня повернуть голову. Кто именно её произнёс, я так и не понял. Наверное, к счастью для говорившей.

Витара делала вид, что ничего не слышит. Но я уже слишком хорошо её знал. Видел, как на мгновение становилась жёстче линия плеч, как исчезала улыбка, прежде чем она снова спокойно поворачивалась к собеседнику. Витара вообще редко позволяла другим увидеть, что её задели.

Мне захотелось подойти и сказать ей, что ни один человек в этом зале не имеет права заставлять её чувствовать себя лишней.

Вместо этого я подошёл и протянул руку.

— Потанцуете?

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнула улыбка, и она без колебаний вложила ладонь в мою.

Заиграл вальс.

Я вывел её в центр зала, положил руку на талию и притянул к себе чуть ближе, чем требовала безупречная придворная вежливость. Витара едва заметно вздохнула, но не отстранилась. Напротив, её пальцы крепче сомкнулись вокруг моей руки, и этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы я внезапно перестал слышать большую часть того, что происходило вокруг.

Я привык вести. В бою, в Совете, в танце — неважно. Обычно я заранее знаю, какое движение последует за предыдущим, и совершенно не думаю об этом. Но с Витарой каждый поворот почему-то ощущался иначе. Я направлял её лёгким нажатием ладони, и она тут же откликалась, словно заранее знала моё движение. Шаг, поворот, ещё один — и каждый раз её тело возвращалось ко мне с такой естественностью, будто между нами никогда и не существовало расстояния.

Я повёл её в быстрый разворот. Платье распахнулось серебристо-сиреневым облаком, а через мгновение Витара снова оказалась в моих руках. На этот раз ближе. Я почувствовал её дыхание у своей щеки и неожиданно обнаружил ещё один существенный недостаток эльфийской ткани.

Она была тонкой.

Слишком тонкой.

Неприлично тонкой.

Под ладонью я чувствовал живое тепло её тела и мягкий изгиб талии гораздо отчётливее, чем было разумно чувствовать женщину посреди переполненного бального зала. Я машинально сжал пальцы чуть сильнее. Витара подняла на меня глаза, но вместо того чтобы отстраниться, снова шагнула вслед за мной, вплотную входя в очередной поворот.

Мы кружили по залу, а всё вокруг становилось размытым и несущественным. Чужие лица мелькали где-то за её плечом, музыка становилась громче, сотни свечей превращались в полосы света. Я видел только Витару. То, как чуть разлетаются её волосы при повороте. Как блестят глаза. Как она едва заметно улыбается всякий раз, когда я неожиданно меняю движение.

Мне нравилось чувствовать её в своих руках гораздо сильнее, чем следовало.

— Сегодня вы что-то подозрительно молчаливы, — сказала она.

— Я размышляю.

— О чём?

О том, что выбор этого платья был моей стратегической ошибкой

— О государственных делах.

Витара посмотрела на меня так, что я понял: не поверила ни единому слову.

— Конечно.

Я усмехнулся и повёл её в новый поворот. Она легко развернулась под моей рукой и вернулась ко мне, на этот раз почти столкнувшись со мной грудью. На мгновение её пальцы крепко сжали мою ладонь. Именно тогда я заметил цвет платья. Там, где моя рука лежала на её талии, серебристая ткань стала значительно теплее. По ней медленно растекался нежный розовый оттенок, перемешиваясь с глубоким сиреневым. Я вспомнил слова старой мастерицы. Ткань чувствует сильные эмоции того, кто её носит.

До этого момента я очень старательно не позволял себе додумывать за Витару. Я прекрасно знал, что чувствую сам, и именно поэтому боялся принять за взаимность её доверие, благодарность или простую привязанность после всего, что нам пришлось пережить вместе. Мне было слишком важно не ошибиться. Но сейчас она была в моих руках.

Я чувствовал, как её тело откликается на каждое моё движение, как она оказывается ближе, чем требует танец, и не спешит увеличивать расстояние. Замечал, как задерживается её взгляд. Как на короткое мгновение опускается к моим губам и снова возвращается к глазам. Как её дыхание становится чуть чаще каждый раз, когда очередной поворот снова сталкивает нас почти вплотную.

Я притянул её ещё ближе. Совсем немного. Она могла отстраниться. Не отстранилась. Её пальцы только сильнее сжали мою руку. Вот тогда я впервые позволил себе поверить. Мне хотелось поцеловать её прямо там, посреди зала. Прикоснуться к этим губам, до которых теперь оставалось невозможное маленькое расстояние, и выяснить наконец, не обманывает ли меня собственное желание.

Наверное, что-то изменилось в моём взгляде, потому что Витара вдруг перестала улыбаться. Она смотрела на меня так же. С тем же голодным, почти испуганным ожиданием.

На несколько секунд мне захотелось послать к бездне и музыку, и Императора, и половину двора вместе с правилами приличия. Взять её за руку, открыть первый портал и оказаться где-нибудь, где не будет сотен чужих глаз и необходимости каждую секунду помнить, кем мы являемся. Витара медленно выдохнула.

— Мне нужно подышать воздухом.

Она ушла прежде, чем я успел ответить. Я подождал несколько секунд, не знаю зачем. Наверное, пытался сохранить остатки достоинства. Потом пошёл за ней.

На балконе было почти тихо. Музыка доносилась из зала приглушённо, словно двери отделяли нас не несколькими шагами, а огромным расстоянием. Солнце уже касалось горизонта, и небо полыхало золотом и густым багрянцем. Витара стояла у перил спиной ко мне. Я подошёл ближе. Ветер перебирал её волосы, подхватывал выбившиеся из причёски пряди и бросал их ей на плечи. Она казалась удивительно хрупкой на фоне огромного закатного неба, хотя я слишком хорошо знал, насколько обманчиво это впечатление.

— Вы устали от бала? — спросил я. Она повернула голову.

— Не столько от бала, сколько от взглядов. Я чувствую себя экспонатом. Куклой на витрине. Все смотрят, обсуждают и пытаются понять, что я здесь вообще делаю.

— Вы всё слышали?

— Трудно не услышать, когда некоторые дамы стараются шептаться громче оркестра.

Я невольно улыбнулся. Витара умела удивительно точно называть вещи своими именами. Она не льстила ради удобства, не прятала мысли за красивыми фразами и не заставляла меня искать скрытый смысл там, где его не было. После многих лет при дворе, где одно произнесённое слово нередко означало три непроизнесённых, её искренность казалась почти роскошью. Рядом с ней я знал: если она сердится — скажет, если ей смешно — засмеётся, если не хочет отвечать — просто промолчит. Возможно, именно поэтому рядом с ней я чувствовал себя в удивительной безопасности.

— Возможно, у них просто мало других развлечений, — сказал я.

— Очень утешительно осознавать, что теперь одним из этих развлечений стала я. Старая экономка, женщина с Земли, неизвестно кто вообще такая и как посмела появиться на императорском балу. Кажется, сегодня я узнала о себе много нового.

— Всё перечислили?

Она покосилась на меня.

— Нет. Ещё им очень интересно, что вы во мне нашли.

Я задержал на ней взгляд.

— А вам?

Улыбка медленно исчезла с её лица.

— Что мне?

Я сделал шаг ближе.

— Вам интересно, что я в вас нашёл?

Теперь между нами оставалось совсем немного пространства. Витара подняла глаза, и я снова увидел тот самый взгляд, который несколько минут назад едва не лишил меня остатков самообладания посреди танца. Она не отступила. Наоборот, едва заметно повернулась ко мне, словно сама сокращая последнюю дистанцию.

Я подошёл ещё ближе. Теперь чувствовал её дыхание, запах волос, тепло её тела. Слишком долго я сомневался, не принимаю ли желаемое за действительное, не выдаю ли её доверие и привязанность за то, чего хотел сам. Но сейчас в её глазах было слишком знакомое выражение. То же напряжение, которое жило во мне. То же ожидание. То же желание, от которого становилось трудно дышать.

На этом моё благоразумие закончилось.

— Я слишком долго старался быть благоразумным, — прошептал я и сам услышал хрипотцу в собственном голосе. — Больше не могу.

Я притянул её к себе. Ещё мгновение мы смотрели друг на друга, будто оба понимали, что после этого всё уже будет иначе, а потом я коснулся её губ. Осторожно, почти невесомо, всё ещё оставляя ей возможность отстраниться, — последний шанс остановить то, к чему мы, кажется, шли уже давно. Витара им не воспользовалась.

Она ответила на мой поцелуй, и всё моё тщательно выстроенное самообладание разлетелось к бездне. Я крепче обхватил её за талию и прижал к себе, чувствуя, как её тело сразу отзывается на это движение. Её пальцы скользнули по моей спине, а затем забрались под край камзола, коснувшись кожи. Меня будто обожгло. Я резко вдохнул и притянул её ещё ближе, уже совершенно забыв, где мы находимся и сколько людей отделяет нас от этого балкона всего одна дверь.

Мы слишком долго ходили вокруг друг друга. Слишком часто я заставлял себя остановиться, отойти, вспомнить об обстоятельствах, ответственности и здравом смысле. Теперь всё это исчезло. Я целовал её жадно, почти ненасытно, и Витара отвечала мне так же, словно одним этим поцелуем мы оба пытались наверстать месяцы случайных прикосновений, долгих взглядов и слов, которые каждый раз обрывались раньше, чем следовало.

Под моей ладонью ткань её платья становилась теплее, меняла оттенок, но теперь мне уже не требовалась никакая эльфийская магия, чтобы понять, что она чувствует. Я ощущал это сам — в том, как Витара тянулась ко мне, как жадно отвечала на каждый поцелуй, как её пальцы касались моей спины, в коротком сбившемся дыхании, которое я ловил губами, и в том, как она снова находила мои губы всякий раз, когда я хоть немного отстранялся.

Мне хотелось распустить её волосы. Освободить их от шпилек, запустить в них пальцы, почувствовать, как они рассыплются по моим рукам. Хотелось прикасаться к ней ещё и ещё, целовать шею, плечи и не вспоминать о том, что за дверями находятся Император, Совет и половина высшего общества Валлиона. В какой-то момент всё вокруг и правда стало каким-то призрачным, почти ненастоящим. Осталась только Витара в моих руках и совершенно безумное желание оказаться с ней как можно дальше от этого дворца.

Наедине.

Я отстранился всего на несколько сантиметров, пытаясь хотя бы вдохнуть. Витара недовольно выдохнула и тут же потянулась вслед за моими губами. Это простое движение едва не погубило остатки моей выдержки окончательно. Я уже снова наклонился к ней, когда из зала через приоткрытые двери донёсся голос. Кто-то назвал моё имя. Через несколько мгновений — ещё раз, теперь гораздо настойчивее.

Я прикрыл глаза.

— Нет, — почти беззвучно произнёс я.

Послышался тихий смешок Витары.

— Вас, кажется, ищут.

— Я делаю всё возможное, чтобы этого не замечать.

— Очень ответственный подход для ректора Академии, — смешливо заметила она.

Вот тут реальность всё-таки настигла меня. Я посмотрел на Витару и снова коротко поцеловал её, потому что отказаться от этого теперь уже просто не мог.

Мы ещё некоторое время стояли молча, слишком близко друг к другу и совершенно не торопясь снова становиться теми людьми, которых ждали за дверями. Я держал её в объятиях и неожиданно поймал себя на ощущении, которое почти забыл.

Я был счастлив.

Мысль казалась настолько непривычной, что я не сразу позволил себе её принять. Много лет во мне жила боль, которая со временем перестала быть острой и превратилась просто в часть жизни. Я научился существовать рядом с ней: работать, воевать, принимать решения, смеяться, когда требовалось, заботиться о людях, которые от меня зависели. Мне казалось, что этого достаточно. Я давно перестал ждать, что когда-нибудь снова появится что-то, способное заставить меня хотеть не просто жить дальше, а жить по-настоящему. И только теперь, держа Витару в руках, я вдруг понял, что прошлое наконец начинает меня отпускать. Оно не исчезло и никогда не исчезнет — это была моя жизнь, мои потери, часть меня самого. Но боль больше не занимала всё пространство внутри. Там снова появилось место для желания, нежности, радости, для женщины, которую мне совсем не хотелось выпускать из своих рук.

Я снова чувствовал себя живым. Настоящим.

Я провёл ладонью по её волосам, задержал пальцы у затылка и снова притянул к себе. Возвращаться на этот чёртов императорский бал мне хотелось примерно так же, как добровольно отправиться в очередную военную кампанию.

Из зала снова донеслось моё имя.

— Они настойчивые, — заметила Витара.

— Именно поэтому Империя до сих пор существует.

Она тихо засмеялась и положила ладонь мне на грудь. От этого невинного прикосновения по телу снова прокатилась горячая волна, и я с неожиданной отчётливостью пожалел, что между её ладонью и моей кожей вообще существует рубашка. Видимо, собирать остатки самообладания предстояло буквально по частям.

Я посмотрел на неё и понял, что единственное, чего мне сейчас действительно хочется, — открыть портал, закрыть его за нами и хотя бы на один вечер позволить всему Валлиону решать свои проблемы без моего участия. Желательно очень далеко отсюда. Желательно так, чтобы никто не смог нас найти. Но служба есть служба. Я тяжело вздохнул и провёл большим пальцем по её щеке.

— Нам нужно вернуться, пока они не отправили за мной императорскую гвардию.

Витара усмехнулась.

— Думаете, дойдёт до этого?

— Зная Его Величество? Несомненно. И мне бы очень не хотелось объяснять ему, почему я не услышал первые пять раз.

— Всего пять?

— Я стараюсь быть оптимистом.

Она рассмеялась, и мне снова захотелось послать к бездне собственное благоразумие. Вместо этого я заставил себя немного отстраниться. Мы привели себя в порядок настолько, насколько это вообще было возможно после нескольких минут крайне неблагоразумного поведения. Я поправил выбившуюся прядь у её лица и задержал пальцы чуть дольше, чем было необходимо. Потом протянул ей руку. Витара вложила в неё свою.

Когда мы вернулись в зал, взгляды снова начали поворачиваться в нашу сторону. Женщины, которые совсем недавно шептались о возрасте Витары и пытались понять, что я в ней нашёл, теперь получили значительно больше материала для обсуждений. И впервые за много лет мне было совершенно всё равно, что они увидят и что после этого скажут.