Лирика альбома «Рощ позолота»

В процессе сочинения альбома мы встали перед вопросом лирической основы для треков. Выяснилось, что единая картина полноформатного альбома начинает складываться из тонкой пейзажной лирики Николая Алексеевича Клюева.
Друг С. Есенина, представитель новокрестьянской группы писателей, Клюев — один из ярчайших поэтов Серебряного века, чьё имя на долгие годы было забыто.
В его орнаментальных стихах, наполненных живой крестьянской лексикой, была найдена нужная интонация для нашего альбома — духовный мистицизм, любовь к природе и народная традиция устных сказителей лучшим образом помогли раскрыть необходимую смысловую глубину в композициях.

1. «В морозной мгле

Первой композицией на альбоме «Рощ позолота» предстанет уже вышедшая ранее синглом песня «В морозной мгле».
Стихотворение в её основе пронизано холодными образами сомнений и тоски. Видения земного увядания и упадка в нём неотрывно связаны с осознанием духовного бессмертия родного края — и в заключительном вопросе автора все же виднеется лунный отблеск надежды.

В морозной мгле, как око сычье,
Луна-дозорщица глядит;
Какое светлое величье
В природе мертвенной сквозит.

Как будто в поле, мглой объятом,
Для правых подвигов и сил,
Под сребротканым, снежным платом
Прекрасный витязь опочил.

О, кто ты, Родина? Старуха?
Иль властноокая жена?
Для песнотворческого духа
Ты полнозвучна и ясна.

Твои черты январь-волшебник
Туманит вьюгой снеговой,
И схимник-бор читает Требник,
Как над умершею, тобой.

Но ты вовек неуязвима
Для смерти яростных зубов,
Как мать, как женщина, любима
Семьёй отверженных сынов.

На их любовь в плену угрюмом,
На воли пламенный недуг,
Ты отвечаешь бора шумом,
Мерцаньем звёзд да свистом вьюг.

О, изреки: какие боли,
Ярмо какое изнести,
Чтоб в тайниках твоих раздолий
Открылись торные пути?

Чтоб, неизбывная доселе,
Родная сгинула тоска,
И легкозвоннее метели
Слетала песня с языка?
<1911>

2. «Рдяного заката огнистая нить»

Вторым треком альбома «Рощ позолота» стала композиция так же уже известная по синглу.
Лирическая элегия об уходе весны жизни в пейзажных образах передает темы бремени предназначения, тяжести выбора пути и связанным с этим отмиранием прошлого.
Между раздольной удалью и смирением автор выбирает судьбу пророка в голосе ветров.

Весна отсияла… Как сладостно больно,
Душой отрезвяся, любовь схоронить.
Ковыльное поле дремуче-раздольно,
И рдяна заката огнистая нить.

И серые избы с часовней убогой,
Понурые ели, бурьяны и льны
Суровым безвестьем, печалию строгой —
«Навеки», «Прощаю» — как сердце полны.

О матерь-отчизна, какими тропами
Бездольному сыну укажешь пойти:
Разбойную ль удаль померять с врагами,
Иль робкой былинкой кивать при пути?

Былинка поблекнет, и удаль обманет,
Умчится, как буря, надежды губя, —
Пусть ветром нагорным душа моя станет
Пророческой сказкой баюкать тебя.

Баюкать безмолвье и бури лелеять,
В степи непогожей шуметь ковылём,
На спящие сёла прохладою веять
И в окна стучаться дозорным крылом.
<1911>

3. «Тени»

Занимая промежуточное положение в альбоме «Рощ позолота», третий трек выполнен на акустической гитаре и является единственной полностью инструментальной композицией релиза.
Но эта интерлюдия не абстрактна и её в полной мере можно считать музыкальным сопровождением к стихотворению «Дует зимник, кренит ели...».
Это короткое стихотворение создаёт ощущение замкнутого пространства ныне опустевшей земли, о былых временах которой молча повествуют поросшие ковылём курганы, по которым теперь лишь молча бродят тени прошлого.

Дует зимник, кренит ели,
Плещет теменью в окно.
И надрывнее метели
Верезжит веретено.

Неприветное жилище —
Тени, пряха, каганец...
Где ты, витязь-старичище,
Княжья племени отец?
Длятся сумерки...Поляны,
Волчий след да бор кругом...
...........................................
Княженецкие курганы
Муравеют ковылем.
<1916>

4. «Предчувствие зимы»

Четвертый трек альбома «Рощ позолота» возвращает слушателя обратно в атмосферу блэк-метала. Лирическая сторона композиции повествует о трагизме человеческой судьбы, связи с почившими и мистическом принятии страданий. Сквозь темы скорби, одиночества и памяти о мёртвых, через молитвенное отречение от мира, происходит преодоление смерти души.

Ты всё келейнее и строже,
Непостижимее на взгляд…
О, кто же, милостивый Боже,
В твоей печали виноват?

И косы пепельные глаже,
Чем раньше, стягиваешь ты,
Глухая мать сидит за пряжей —
На поминальные холсты.

Она нездешнее постигла,
Как ты, молитвенно строга…
Блуждают солнечные иглы
По колесу от очага.

Зимы предчувствием объяты,
Рыдают сосны на бору;
Опять глухие казематы
Тебе приснятся ввечеру.

Лишь станут сумерки синее,
Туман окутает реку, —
Отец, с верёвкою на шее,
Придёт и сядет к камельку.

Жених с простреленною грудью,
Сестра, погибшая в бою, —
Все по вечернему безлюдью
Сойдутся в хижину твою.

А Смерть останется за дверью,
Как ночь, загадочно темна.
И до рассвета суеверью
Ты будешь слепо предана.

И не поверишь яви зрячей,
Когда торжественно в ночи
Тебе — за боль, за подвиг плача —
Вручатся вечности ключи.
<1908>

5. «Обряд»

Ввиду эпического размаха, заключительная песня альбома «Рощ позолота» стала самой длинной на релизе.
Потому лирическая составляющая в ней раскрывается через ретроспективную последовательность трех стихотворений Н.А. Клюева — «Косогоры, низины, болота...», «Cнова поверилось в дали свободные» и «Болесть да засуха».
Начиная с обряда над покойницей в первой части, в синкретических образах природы даётся экспозиция истории — мы понимаем о произошедшем горе и сакральности момента.
Контрастируя с тревожным настоящим, во второй части происходит возврат в прошлое, некогда дарившее надежду и обещавшее покой. Пророчество исполнилось, целящее забвение пришло, но покой и одиночество не стали безгорестными.
Заключается же повествование возвратом от воспоминаний к настоящему, более трагичному и обречённому — в маете и чаду не слышно криков отчаяния, нет утешения. Остаётся лишь и дальше шить поминальный холст..

Косогоры, низины, болота,
Над болотами ржавая марь.
Осыпается рощ позолота,
В бледном воздухе ладана гарь.

На прогалине теплятся свечи,
Озаряя узорчатый гроб,
Бездыханные девичьи плечи
И молитвенный, с венчиком, лоб.

Осень – с бледным челом инокиня –
Над покойницей правит обряд.
Даль мутна, речка призрачно синя,
В роще дятлы зловеще стучат.
<1911?>

Cнова поверилось в дали свободные,
В жизнь, как в лазурный, безгорестный путь,
Помнишь ракиты седые, надводные,
Вздохи туманов, безмолвия жуть?

Ты говорила: "Туман – насто
ящее,Холоден, хмур и зловеще глу
бок, Сердце пророчит забвенье цел
ящее В зелени ив пожелтевший листок".

Явью безбольную стало пророчество:
Просинь небес и снега за окном.
В хижине тихо. Покой, одиночество –
Веют нагорним, свежительным сном.
<1912>

Болесть да засуха,
На скотину мор.
Горбясь, шьет старуха
Мертвецу убор.

Холст ледащ на ощупь,
Слепы нить, игла...
Как медвежья поступь,
Темень тяжела.

С печи смотрят годы
С карлицей-судьбой.
Водят хороводы
Тучи над избой.

Мертвый дух несносен,
Маета и чад.
Помелища сосен
В небеса стучат.

Глухо Божье ухо,
Свод надземный толст.
Шьет, кляня, старуха
Поминальный холст
<1915>

Дизайн, ретушь, коллажи: Владислав Ткачёв