Диалектический разбор альпинизма: предельность и привилегия.

автор статьи: Юрий Кошеленко

Социолог Мэттью Банн, изучавший habitus (совокупность внешних признаков, строения или укоренившихся привычек объекта) высокорисковых альпинистов на материале североамериканских сообществ скалолазов и ледолазов, формулирует тезис, который стоит разобрать серьёзно, а не отмахнуться от него: экстремальность горы не противостоит комфорту повседневности — она паразитирует на нём, является его продуктом, а не его отрицанием. Это прямая критика романтического прочтения альпинизма.

Разберём этот тезис методом классического философского диспута индийской традиции: пурва-пакша — позиция оппонента, изложенная в полную силу; уттара-пакша — её опровержение; сиддханта — итоговый тезис.

Пурвапакша: тезис Банна

Альпинизм — практика, полностью детерминированная буржуазной системой. Встреча с предельностью, которую описывает альпинист лишь иллюзия, порождённая классовой привилегией. Не случайно, не в силу исторических обстоятельств, а структурно, по природе своей.

Предельность — переживание риска как выбора, а не как условия существования возможна только на фоне гарантированной базы. Человек, который рискует жизнью, потому что иначе умрёт с голоду, просто живёт. Работа на пределе (эджворк) возникает именно тогда, когда риск добровольный: когда есть что терять и есть куда возвращаться.

Романтический нарратив об альпинизме как побеге (делёзовском ускользании ) от буржуазной жизни к чему-то более подлинному — самообман. Сама возможность этого побега куплена именно той жизнью, от которой бежишь.

Линия ускользания у Делёза предполагает наличие страты: без страты нет линии, есть просто хаос. Охотник в саванне не ускользает. Он выживает. Разница принципиальная.

Более того: поиск предельного опыта в условиях гарантированной безопасности это симптом, а не добродетель. Симптом общества, в котором повседневная жизнь настолько обезврежена, что человеку приходится искусственно воссоздавать опасность, чтобы почувствовать себя живым. Альпинизм — терапия для тех, кого достала цивилизация. Протез утраченной витальности.

И коммерческий альпинизм не извращение этой логики, а её честное завершение. Если тяга к предельному продукт буржуазной стабильности, почему бы не продавать её напрямую? Клиент платит, получает ощущение вершины, возвращается в офис. Симулякр не менее реален, чем оригинал, потому что оригинала, строго говоря, никогда и не было. Была всегда только покупка. Просто раньше покупалось снаряжение, билеты и пермит, а теперь покупается и сопровождение до вершины.

Исторически альпинизм рождается как буржуазное развлечение в самом прямом смысле. Альпийский клуб (1857, Лондон) — джентльмены с университетским образованием, юристы, врачи, священники, у которых есть время и деньги на путешествие в Швейцарию и наём местных проводников. Джонатан Саймон, разбирая викторианских юристов и альпинистов, показывает это не как метафору, а буквально: страхование жизни как институт и альпинизм как практика риска росли из одного и того же класса — людей, которые могли позволить себе рассчитывать риск, потому что у них было что терять и чем это застраховать¹.

Современный высотный альпинизм монетизирован насквозь: спонсорские контракты, гид-индустрия, медиаправа на экспедиции, лекционные туры — весь символический капитал восходителя конвертируется обратно в рыночный.

Довести эту логику до конца можно так: альпинизм — форма легитимации буржуазного порядка, демонстрация того, что человек может быть свободен, может встречать предельность, может быть собой при условии, что он имеет страховку и возвращается домой, сама возможность переживать риск как желанный дефицит, а не как угрозу выживанию, есть классовая привилегия.

.

Когда охотник палеолита выходил на охоту, у него не было гарантии возврата: неудача означала голод для семьи. Когда современный альпинист выходит на восхождение, он знает — если он выживет (а шанс выживания около 99%), его ждут тёплый дом, врачи, друзья, деньги. Эта психологическая гарантия и позволяет ему спокойно встречать предельность. Охотник встречает её в состоянии отчаяния, без всякой гарантии, и потому его предельность более жестока и более реальна.

Вот, если смотреть без романтики, настоящее лицо альпинизма: театр, который позволяет буржуазному человеку почувствовать себя живым, не выходя из рамок системы.

Уттарапакша: мой ответ

Первое возражение: подмена условия сущностью.

Аргумент Банна основан на незаметной логической операции: условие возможности превращается в определение сущности. Да, серьёзный альпинизм требует ресурсов. Но из этого не следует, что он является выражением этих ресурсов или редуцируется к ним.

У Умберто Эко в «Маятнике Фуко» есть точная типология людей, приходящих к редактору с рукописями: кретин, имбецил, дурак и псих.

Кретин лишён дара речи — булькает, пускает слюни, редактору не опасен.

Имбецил говорит о собаках, когда все обсуждают кошек, раздражает, но не опасен.

Дурак — вот где начинается интересное: он умён, логичен, последователен, его силлогизмы построены формально правильно, но в основании лежит незаметная подмена термина. Именно поэтому его почти невозможно поймать, не перечитав рассуждение с начала.

Псих — самый опасный тип: у него всё связано со всем, любое возражение встраивается в систему как её же подтверждение.

Реконструируем силлогизм Банна.

Первая посылка: предельность требует стабильной базы, чтобы риск был выбором, а не необходимостью.

Вторая посылка: современные альпинисты имеют стабильную, неолиберальную базу.

Заключение: альпинизм — продукт этой стабильности, а не её отрицание.

Формально связно. Но «требует стабильной базы» в первой посылке означает условие возможности. «Является продуктом» в заключении означает содержательную зависимость, редукцию. Это разные утверждения, и термин «продукт» тихо подменяет термин «условие».

Классический пример той же ошибки: мышление возможно благодаря мозгу — следовательно, мышление является продуктом нейрохимии и обязано именно ей.

Философия требует досуга, говорил Аристотель, — из этого не следует, что философия является продуктом досуга.

Мистический опыт Терезы Лизьёской был возможен благодаря монастырю, который содержала церковь, которую содержали прихожане, — из этого не следует, что её опыт был функцией церковной бухгалтерии.

В индийской традиции эта ошибка называется савьябхичара — довод с чрезмерным охватом, признак приписывается большему числу случаев, чем он реально покрывает.

Второе возражение: вывод универсального из частного.

Банн наблюдает реальное явление — современный западный альпинизм действительно преимущественно буржуазен и делает из него универсальное заключение о природе предельного опыта как такового. Это запрещённый логический ход: нельзя выводить универсальное заключение из частных посылок.

Михаил Хергиани, советский мастер спорта из Сванетии, опровергает эту универсальность одним фактом своего существования. У него не было неолиберальной стабильности. Его альпинизм не был терапией обеспеченного человека. Альпинизм был культурной необходимостью, языком на котором сваны, его отец в частности, разговаривали с миром и с собой. Многие сильные альпинисты постсоветского пространства ходили не будучи обеспеченными — из отсутствия других перспектив, из культуры, где горы были одним из немногих доступных пространств достоинства. Их предельность не паразитировала на комфорте — она существовала вместо него.

Наш проект «Русский путь — стены мира» с 1997 по 2000 мы делали восхождения мирового класса в режиме самофинасирования, тот же случай.

Охотник в саванне опровергает аргумент радикальнее всего. У него не было повседневной безопасности вообще. Но притягательность опасного пространства и способность читать его, и особое качество присутствия в нём никуда не девались. Предельность древнее буржуазии. Она не является её изобретением…

Третье возражение: оселок, а не протез.

Банн называет поиск предельного опыта симптомом — протезом утраченной витальности. Это остроумно.

Но это описание применимо к любой практике, возникшей как ответ на дефицит: медитация возникла там, где обычная жизнь не давала внутренней тишины.

Человек уходил в медитацию не от внешнего шума, а от бесконечного потока мыслей, страхов, желаний и экзистенциальной тревоги.

Аскеза в любой традиции — это искусственное воссоздание условий для сознательного взлома базовых биологических программ; прорыва, которого требовал пытливый ум ради обретения истинного знания. Называть это симптомом значит называть симптомом всю духовную практику человечества. И если цивилизация действительно «вылечила» человека от подлинного риска, то практика, которая этот риск возвращает, — не симптом болезни, а лечение от лечения.

Мой друг и партнёр по восхождениям Александр Одинцов сказал однажды: «Альпинизм для меня — оселок, на котором я оттачиваю своё восприятие жизни».

Не побег, не протез и уж тем более не симулякр подлинности. Оселок не заменяет лезвие — он работает с ним, возвращает остроту тому, что затупилось.

Без лезвия нет смысла в оселке, а без жизни внизу незачем возвращаться с горы изменённым. Человек уходит на стену и возвращается с более острым восприятием — иногда даже становится философом. Гора и жизнь не противостоят друг другу, они части одного цикла: как охота и племя, как риск и возвращение, как прилив и отлив. Охотник возвращается в племя не для того, чтобы сбежать обратно на охоту при первой возможности, — он возвращается, чтобы жить, но чуть иначе.

Сиддханта: собственная позиция

Банн зафиксировал реальное социологическое явление и сделал из него незаконный онтологический вывод. Современный западный альпинизм действительно всё больше становится буржуазной практикой, и коммерческий альпинизм его логическое завершение: буквальная покупка имитации работы на пределе.

Но предельность как таковая — качество присутствия, при котором нет зазора между восприятием и действием, где навык встречает вызов на равных, — не изобретение буржуазии.

Предельность древнее и доступна и охотнику, и аскету, и советскому альпинисту из Сванетии и моему другу из Австрии Кренн Дарье (Krenn Daria), которая ходит в горы за умилением сердца с остатками суставов.

Различие принципиальное. Можно купить пермит, снаряжение, гида, который поведёт до вершины. Но момент, когда на очередной верёвке незнакомого маршрута ты понимаешь, что следующий шаг неизвестен, — и всё равно делаешь его, — не покупается. Этот момент не продукт буржуазной стабильности. Он — то, ради чего о стабильности нет нужды помнить.

В публикации использована размещенная в свободном доступе работа автора : Юрий Кошеленко

¹ Simon, Jonathan. 2005. "Edgework and Insurance in Risk Societies: Some Notes on Victorian Lawyers and Mountaineers." In Edgework: The Sociology of Risk-Taking, ed. Stephen Lyng, 203–226. New York: Routledge.

² Bunn, Matthew. 2016. "Habitus and Disposition in High-risk Mountain-climbing." Body & Society 22 (1): 92–114.

To cite this article: Matthew Bunn (2017): Defining the edge: choice, mastery and necessity inedgework practice, Sport in Society, DOI: 10.1080/17430437.2017.1284800